Читать православные рассказы и истории из жизни старцев

Карлос Кастанеда, самый таинственный, самый знаменитый автор второй половины XX века, сдвинувший точку сборки всего человечества.

«Учение дона Хуана» — первое и самое известное из его произведений.

Книга, которую одни считают уникальным «эзотерическим учебником», другие — столь же уникальной литературно-философской мистификацией, т.

Икона свв. прпп. Оптинских старцев. Фото: hram-dimitria.ru

Перед канонизацией Оптинских старцев мне
дали послушание – собирать материалы о
чудотворениях, свершившихся по их молитвам уже в наши
дни.

– Да этих чудотворений столько, – сказала мне
тут же экскурсовод Татьяна, – что я никогда не
пользуюсь примерами из книг, но рассказываю лишь о том,
что произошло в нашей группе, и при этом у всех на глазах.
Вот неделю назад был случай.

И Татьяна рассказала историю про старушку, рабу Божью
Галину. Была эта Галина некогда знаменитой ткачихой и
ставила рекорды, потому что с детства была быстроногой и
требовала выхода удаль души. А потом с быстроногой Галиной
случилось то, что случается со всеми: молодость ушла
– не простилась, старость пришла – не
поздоровалась. Ноги у бабы Гали теперь бугрились узлами
варикозных вен и отекали так сильно, что из всей обуви она
могла носить лишь домашние тапочки.

Однажды в магазине бывшая ткачиха перемеряла, кажется, всю
обувь, но в любой обувке ногам было больно.

– Попробуйте примерить вот это, – предложила
ей продавщица итальянские сапоги из мягкой кожи и с нежным
овечьим мехом внутри.

Обулась в них бабушка и себе не поверила: мягонько, удобно
и тепло ногам.

– Беру, заверните, – растаяла она от счастья.

А потом посмотрела на ценник и поняла: эти сапоги не из её
полунищей пенсионерской жизни, но из жизни, скажем,
принцессы Дианы. Так началось то искушение, когда бывшая
ударница коммунистического труда дала себе клятву –
разобьётся в лепёшку, а купит сапоги. Жила она теперь
впроголодь, экономя каждую копейку. А ещё устроилась
консьержкой в дом для новорусских, где давали щедрые
чаевые за услуги того рода, когда надо дотащить до лифта
пьяную в хлам старшеклассницу и прибрать непотребства за
ней. Девица, протрезвев, совала консьержке доллары и,
матерясь, обещала, что обломает бабке рога, если та
«стукнет» родителям о её похождениях.

Горек был этот лакейский хлеб, зато удалось купить сапоги.
Именно в этих итальянских сапогах раба Божья Галина
приехала на экскурсию в Оптину пустынь и летала здесь на
крыльях счастья. А перед отъездом из монастыря сапоги
пропали. Случилось это так. Ночевали тогда паломники в
помещении, где народу было, как в бочке сельдей:
трёхэтажные нары, а в узком проходе множество обуви и
вещей. Просыпались паломники ещё затемно, чтобы, наспех
побывав в храме, ехать потом дальше по другим монастырям.
Первой в то утро проснулась студентка из Вологды и,
перепутав спросонья обувь, сунула ноги в бабушкины сапоги
и убежала в них на автобус или, может быть, в храм.
Словом, пенсионерке достались сапоги студентки –
точно такие же, итальянские, но на несколько размеров
меньше. Как старушка втиснула в них свои больные ноги и со
стоном доковыляла до автобуса, об этом лучше не
рассказывать. Но в автобусе она расплакалась так горько,
что экскурсовод Татьяна отложила отъезд на полчаса и
велела Галине идти к мощам преподобного Амвросия
Оптинского и просить его о помощи.

– Батюшка Амвросий всегда помогает, – убеждала
она рыдающую паломницу. – Это опыт.

– А как просить, чтобы помог? – робко
поинтересовалась та.

– Обыкновенно – сначала покаяние, а потом
прошение.

У мощей преподобного Амвросия Оптинского служили в тот час
молебен. Пала старушка ниц пред мощами, желая покаяться, и
вдруг вскипела гневом: выходит, украли у неё сапоги, а ты
ещё кайся при том? Да знает ли кто, ценой каких унижений
она зарабатывала на сапоги? И тут ей ярко припомнился тот
первый случай, когда она помогала добраться до лифта
старшекласснице в разорванном платье, а та плакала так
отчаянно, что было понятно: надругались над ней. Ей бы
пожалеть эту девчушку или броситься в ноги её родителям,
умоляя: защитите своё дитя! Но она лишь молча
потворствовала тому падению, когда девчонка спивалась у
неё на глазах.

Старушка теперь сгорала от стыда, ужасаясь тому помрачению
разума, когда сапоги и проклятые доллары стали для неё
дороже чести и Бога. О пропаже сапог она уже не жалела. Но
было так жаль эту несмышлёную школьницу, что старая
женщина теперь молилась о ней. Сокрушаясь всем сердцем,
она положила земной поклон перед мощами и обнаружила, что
рядом с ней молится студентка в её сапогах.

Что было дальше, уже понятно. И когда паломница Галина
вернулась в автобус в своей мягкой удобной обуви, все так
обрадовались этой скорой, незамедлительной помощи дивного
старца Амвросия, что дружно запели: «Радуйся,
преподобне Амвросие, богомудрый учителю веры и
благочестия».

– Сапоги это, блин, мелочь, – прервал рассказ
экскурсовода бритоголовый браток. – А вот со мной
случилось настоящее чудо. Слушайте все – отвечаю за
базар!

– Не слушайте его. Он же бандит! – сказала
строгая богомолка, тётка бандита.

– Не сын, а исчадие ада, – поддержала тётку
мама рассказчика.

– Мамань, да я ж обещал завязать, – заныл
бандит.

В общем, история здесь такая. Николай, так звали
«бандита», вырос в том сугубо женском
окружении, где его тётки и мать строго постились, подолгу
молились и даже пытались перевоспитывать их приходского
батюшку. В детстве тётки называли Николеньку ангелочком и
часто водили в церковь. А повзрослев, он утратил веру и
наотрез отказался ходить в храм.

К сожалению, такие истории нередки, и вот, например, одна
из них. Старенькая монахиня воспитывала сироту-племянника.
Мальчик рос кротким богомольцем и сторонился всего
мирского, ибо тётя говорила: «Мир во зле
лежит». Словом, он неотлучно пребывал в храме, но
иногда с удивлением спрашивал:

– Тётя, почему всюду жизнь да жизнь, а у нас только
грех да грех?

Вырос мальчик и спился, забыв о Боге. Нечто похожее
произошло, вероятно, и с Николаем. Правда, пить он не пил,
но ввязался через дружков в криминальный бизнес и жил
теперь «по понятиям». А все попытки образумить
отступника давали один результат – скандал.

Но не было бы счастья, да несчастье помогло. Николай,
простудившись, оглох и метался как зверь по комнате от
нестерпимой боли в ушах. Тётки объявили болезнь наказанием
за грехи, призывая к покаянию. А доктор в поликлинике
велел ложиться на операцию, чтобы удалить из ушей
скопившийся гной. И тут наш храбрый разбойник так
перетрусил, что решил из двух зол избрать всё же меньшее:
лучше отправиться в храм на покаяние, чем ложиться под
нож. Вот тогда родня и повезла своего
«бандита» по святым местам в надежде на
исцеление души и тела. Сначала они побывали в Дивеево у
преподобного Серафима Саровского. Потом посетили
Киево-Печерскую лавру, а оттуда двинулись на Валаам. Когда
же болящего Николая доставили, наконец, в Оптину пустынь,
он уже так изнемог, что безучастно сидел на ступеньках
храма и лишь постанывал от боли.

– Что с вами? – спросил его проходивший мимо
иеромонах.

– Батюшка, я исчадие ада, а только уши сильно болят.

– Бог милостив, – сказал иеромонах и привёл
его к мощам преподобного Оптинского старца Варсонофия.

В храме было пусто, да и иеромонах куда-то исчез. И
Николай стоял в одиночестве перед мощами, рассматривая
фреску с изображением того чуда, когда по молитвам
преподобного Варсонофия исцелился глухой человек. В то,
что такое чудо было, он верил, потому что раньше люди
любили Бога, а Господь помогал им. Но кому нужен Бог,
думал он, в нынешнем мире, где надо оподлиться, чтоб
преуспеть? Откуда-то из детства ему вдруг вспомнились
слова Евангелия о том одиночестве Иисуса Христа, когда Ему
негде было главу подклонити. И Николай заплакал, повторяя
про себя: «Господи, Тебе ведь негде главу
подклонити, и нет Тебе места теперь на земле. Да что за
жизнь, если Бог не нужен? И Тебя, Иисусе, за все Твои
милости только ведь снова от злости распнут». Он и
сам не знал, почему плакал. Но тут сошлось всё разом:
нестерпимая боль в ушах, надрыв от бессмысленной жизни и
горечь утраты Бога.

В храм вошла экскурсия, направляясь к мощам. Николай
торопливо смахнул слёзы и тут обнаружил, что мокрыми были
не только щёки, но шея и плечи. Это вытек из ушей гной,
исчезла боль, и восстановился слух.

«Идеже бо умножися грех, преизбыточествова
благодать» (Рим. 5, 20). И исцеление многогрешного
Николая ещё раз свидетельствует о том.

* * *

И всё же история Николая смущала. Конечно, он обещал
«завязать», но велика ли цена общений?
Впрочем, всякое бывает. Помню, как лет десять назад в
Оптину пустынь часто приезжал рэкитёр на джипе. Впереди у
джипа была приварена скобою труба, игравшая, как
выяснилось, роль тарана. Именно так рэкитёр таранил и
сокрушал ларьки тех торговцев, что дерзнули сопротивляться
бандитам, отказываясь платить им дань. Странный это был
паломник – подолгу жил в монастыре и слёзно каялся
тут, а потом возвращался в мир на свой разбойничий
промысел. Завершилась эта история тем, что странный
человек раздал своё имущество бедным и ушёл навсегда в
дальний северный монастырь.

И всё же отцам Оптиной пустыни свойственно осторожное
отношение к чудесам. Бывало, рассказываешь в восторге:

– Батюшка, Игорь так переменился после явленного ему
чуда.

А батюшка вздыхает:

– Надолго ли переменился?

К сожалению, мне и самой приходилось наблюдать, как чудо,
казалось бы, способное перевернуть всю жизнь человека,
вызывало лишь временный духовный подъём. А потом опять
засасывала та рутина жизни, где душа уже сроднилась с
грехом. Словом, сказанное в Евангелии, сказано и про нас
– где-то семя Сеятеля падает на камень, а где-то на
плодоносную землю, и тогда вершит свой подвиг душа. Вот
почему расскажу историю обращения Светланы, выросшей вне
Церкви и даже не имевшей верующих знакомых, способных хоть
как-то наставить её.

Познакомились мы со Светланой так. Однажды в опустевший
после службы храм вошла совсем юная с виду паломница, жена
офицера, как выяснилось.

– Я представитель полка, – сказала она строго.
– У нас полк полёг в Чечне. Не подскажете, где можно
подать за упокой?

Иеродиакон Илиодор привёл паломницу к свечному ящику, и та
стала подавать даже не записки об упокоении, но
пространные бумажные простыни со списком погибших,
заверенные печатью полка.

– Не по форме написано. Надо переписать, –
сделала ей замечание послушница, принимавшая записки.

– У них полк полёг в Чечне, – тихо и грозно
сказал ей иеродиакон. – И что, форма важнее души?

Убиенных на поле брани было так много, что просфор не
хватило и отец Илиодор ушёл за ними в алтарь. А Светлана
рассказывала мне тем временем историю своей жизни, а
точнее, историю той большой любви, где всё было просто и
чисто. С Серёжей они были неразлучными с детства. А когда
Сергей окончил военное училище, они обвенчались. Светлана
уже готовилась к рождению своего первенца и вязала
пинетки, когда Сергея и его полк отправили в Чечню. Через
месяц «чёрный тюльпан» доставил в их часть
первые гробы, а Светлану увезли на «скорой» в
роддом. Когда другие роженицы кричали от боли, она кричала
от страха за мужа – вдруг Серёжу убьют и как ей жить
без него? Так началось её материнство и путь к Богу. Ни
одной церкви вблизи их воинской части не было. А венчаться
они с Сергеем ездили в город, правда следуя здесь, скорее,
обычаю: «так надо», так красиво, и почему-то
не вызывал уважения гражданский невенчанный брак. Но в
церкви им очень понравилось, и на память об этом светлом
дне Сергей купил в иконной лавке книгу об Оптинских
старцах. Это всё, что было у Светланы, –
одна-единственная книга о великих угодниках Божиих, но она
почувствовала чутким сердцем неведомое ей прежде дыхание
святости. Днём и ночью, пока спал младенец, она неустанно
полагала земные поклоны и молила Оптинских старцев спасти,
защитить и уберечь от смерти воина Сергея.

Молиться, по её словам, Светлана совсем не умела. Но так
велика была любовь юной жены, что шла её молитва, похоже,
до Неба. Сослуживцы рассказывали потом – Сергея,
действительно, хранило от смерти некое чудо. Пули,
казалось, огибали его, а снаряды разрывались в том месте,
откуда он только что ушёл. Солдаты теперь теснее жались к
своему офицеру, уверовав, что рядом с ним безопасно. Это
было настолько явственное чудо, что командование полка
приняло решение: послать своего представителя в Оптину
пустынь, чтобы выяснить, каковы условия размещения и
сможет ли монастырь принять их, если их воинская часть
приедет помолиться сюда. Так Светлана оказалась в
монастыре и теперь от всего сердца благодарила Оптинских
старцев за чудесное спасение мужа.

Делала она это по-своему: встанет на одно колено и
благоговейно целует икону, как целуют на присяге знамя
полка. Послушница, дежурившая за свечным ящиком, опять
переживала, что всё «не по форме». Но и она не
осмелилась сделать замечание, потому что за странностями
поведения стояло главное – опыт живой веры.

Светлане хотелось подольше побыть в монастыре, но она
кормила грудью младенца и надо было уезжать.

– Ой, – спохватилась она перед отъездом,
– я же не приложилась ещё в Оптиной к мощам
преподобного Серафима Саровского. А я так много молилась
ему о Серёже.

* * *

Кто дерзнёт утверждать, что воину Сергею помогали лишь
Оптинские святые, а преподобный Серафим Саровский не
помог? Или как вычленить сугубо оптинскую благодать, если
чудотворениям, свершившимся в Оптиной пустыни,
предшествовали молитвы у святынь Киева, Валаама, Дивеево?
Вот такими вопросами завершилось моё послушание.

Однажды я поделилась своими сомнениями с иеромонахом
Марком из Пафнутьево-Боровского монастыря, а тот вместо
ответа рассказал мне такую историю.

У одной супружеской пары тридцать лет не было детей, хотя
врачи утверждали – они здоровы. Все эти годы они
ездили по святым местам, вымаливая дитя. Оба были уже в
летах, когда побывали в Оптиной пустыни и горячо молились
здесь Божией Матери и Оптинским старцам. Уезжая из
Оптиной, они искупались в монастырском источнике
преподобного Пафнутия Боровского. А через девять месяцев
после этого купания у них родился чудесный здоровый сын. И
счастливые супруги уверовали – сыночек дарован им по
молитвам преподобного Пафнутия Боровского. Вот и приехали
они в Пафнутьево-Боровский монастырь с просьбой окрестить
их ребёнка именно здесь.

– У нас в монастыре тогда не крестили, –
рассказывал иеромонах Марк. – Но я с радостью
окрестил этого младенца. Вот уж воистину дитя молитвы,
которого родители вымаливали тридцать лет.

В счастье забываются былые скорби. И счастливые родители
уже не вспоминали, как тридцать лет молились и скорбели о
своём бесплодии. Теперь им ясным солнышком улыбался
младенец и помнились лишь светлые воды источника с иконой
преподобного Пафнутия Боровского на стене.

Собственно, то же самое происходила на моём послушании:
люди помнили лишь «результат» – дивную
помощь по молитвам Оптинских старцев. И забывалось самое
главное: как ради исцеления души Господь испытывал их
скорбями и чуду предшествовал долгий путь покаяния и
странничества по святым местам.

В общем, исписала я на том послушании несколько тетрадок,
обнаружив в итоге: чисто оптинским «малым
чудом» была здесь лишь история с сапогами. В
остальных случаях Оптинские старцы помогали людям вкупе с
другими святыми, и была неразрывной эта духовная связь.
Для канонизации такие истории были не вполне подходящими,
и я спрятала свои записи подальше, надолго забыв о них. А
недавно прочитала у преподобного Симеона Нового Богослова
следующее:

«…Святые, приходящие из рода в род через
делание заповедей Божиих, сочетаются с предшествующими по
времени святыми, озаряются подобно тем, получая благодать
Божию по причастию, и становятся словно некоей золотой
цепью, в которой каждый из них – отдельное звено,
соединяющееся с предыдущим через веру, дела и любовь, так
что они составляют в едином Боге единую цепь, которая не
может быть легко разорвана».

Это, действительно, золотая неразрывная цепь. А потому
расскажу несколько историй из тех забытых тетрадок, где
воочию являла себя связь Оптинских святых с преподобным
Серафимом Саровским или преподобным Пафнутием Боровским.

Одна местная жительница попросила записать такой случай. У
её младшей сестры умирал в больнице от пневмонии
новорождённый младенец. Врач попался хороший и старался
помочь, а только младенец угасал на глазах. Однажды
молодая мама услышала, как доктор сказал медсестре:

– Жаль малыша, через час-другой умрёт. Уже агония
началась.

Тогда мать схватила ребёнка в охапку и, сбежав из
больницы, примчалась на такси в Оптину, к монастырскому
источнику преподобного Пафнутия Боровского. Стояли
тридцатиградусные крещенские морозы. Но она помнила
рассказы бабушки об исцелениях на этом источнике и с
молитвенным воплем о помощи трижды окунула младенца в эту
ледяную купель. Потом закутала ребёнка в свою шубу и
увезла его домой. Пусть, думалось ей, хотя бы умрёт среди
родных. А младенец проспал почти сутки и проснулся уже
здоровым.

А одна моя деревенская знакомая, уже покойная бабушка
Устинья, видела воочию преподобного Пафнутия Боровского.
Однажды, ещё девчонкой, она поленилась идти на реку
полоскать белье и решила прополоскать его в источнике
преподобного Пафнутия Боровского. Монастырь к тому времени
был уже разорён и закрыт, часовню над источником
преподобного Пафнутия Боровского тоже разрушили. А
пионервожатая объясняла им в школе, что святые источники
– это наглая ложь попов, ибо вода в них просто вода.
Но, когда Устинья окунула в источник мыльное белье, из
воды стал подниматься преподобный Пафнутий Боровский
– она сразу узнала его по иконам. А монах так строго
смотрел на неё, пригрозив пальцем, что девочка в страхе
бежала от источника, бросив на землю корзину с бельём.

Похожий случай был с моим знакомым. После крещения он
прожил целое лето в Оптиной пустыни и каждый день ходил на
источник преподобного Пафнутия Боровского. Однажды после
купания он обнаружил, что на обувь налипли комья грязи, и
вымыл обувь в источнике. Вода в купели потемнела от грязи,
а у моего друга потемнело в глазах. Он в ужасе обнаружил,
что слепнет и уже едва различает предметы. Кое-как он
добрался до моего дома и с порога сказал:

– Я слепну, потому что осквернил святой источник. Я
уже понял, какой это грех.

Врач говорил ему потом что-то непонятное о тёмной воде в
глазах. И понадобились две операции, прежде чем начало
восстанавливаться зрение.

* * *

Наивные истории о том, как некоторые паломники вроде
Светланы ищут в Оптиной пустыни мощи преподобного Серафима
Саровского, считая его Оптинским старцем, тоже далеко не
наивны. И вот одна из таких историй.

Однажды в Оптину пустынь приехала молодая женщина и
попросила окрестить её здесь.

– А почему вы хотите креститься именно в Оптиной?
– спросил её игумен Сергий (Рыбко), ныне настоятель
московского храма, а в ту пору оптинский иеромонах.

– А ко мне один старчик приходит и всё уговаривает
покреститься. Вот я и приехала креститься к нему.

Приезжая так подробно описывала внешность своего
«старчика», что отец Сергий заподозрил: вдруг
к ней, действительно, являлся кто-то из Оптинских старцев?
Стал показывать ей фотографии и иконы Оптинских старцев,
но женщина уверенно отвечала: «Не он». И вдруг
она просияла от счастья, увидев икону преподобного
Серафима Саровского:

– Да вот же мой старчик, вот он, мой радостный! Он
даже говорит, знаете, так: «Радость моя, прошу,
покрестись».

Великие угодники Божии иногда видят святых. Но чтобы к
некрещёному человеку приходил в наши дни преподобный
Серафим – это, согласитесь, достойно удивления. Отец
Сергий стал расспрашивать женщину, допытываясь, что же в
ней особенного. А ничего особенного в её жизни вроде бы не
было – живёт в однокомнатной квартире с мужем, сыном
и парализованной свекровью, а работает продавщицей.
Зарплата более чем скромная, но женщина даже мысли не
допускала, что можно обсчитать или обвесить кого-то. А ещё
она не представляла себе, как можно поссориться с мужем,
ни разу не поссорившись с ним. Кроме сына, ей хотелось бы
иметь ещё детей, да не даёт пока деток Господь. А уходом
за парализованной свекровью молодая женщина не только не
тяготилась, но буквально не чаяла в свекрови души.

– Мы ведь с мужем и сыном почти никуда не ходим,
чтобы не оставлять нашу бабушку в одиночестве, –
рассказывала она. – Но вот сидим мы втроём вечерами,
разговариваем о чём-то, а на душе почему-то такая радость,
что и не знаю, как рассказать.