Жила в одной деревне женщина. И было у нее две дочери: старшая о-Тиё – не родная, а младшая о-Хана́ – собственное детище.
Мачеха одевала родную дочку в нарядные платья, а падчерицу в лохмотья. На долю дочери доставались ласки да баловство, а на долю падчерицы колотушки и трудная работа. Она и воду носила, она и стирала, и обед варила.
Но мачеха все равно ненавидела о-Тиё лютой ненавистью, только и мечтала, как бы сжить ее со свету.
Вот однажды в холодный зимний день мачеха и о-Хана́ грелись у очага. Разморилась о-Хана от жары и говорит:
– Ох, как мне жарко стало! Сейчас бы съела чего-нибудь холодненького.
– Хочешь немного снежку?
– Снег ведь невкусный, а я хочу чего-нибудь холодного да вкусного.
Задумалась о-Хана и вдруг как хлопнет в ладоши:
– Земляники, хочу земляники. Красных спелых ягодок хочу.
О-Хана была упряма. Уж если что ей в голову взбредет, никогда не отступится. Подняла она громкий плач:
– Мама, дай земляники. Мама, дай земляники.
Не смогла ее мачеха утихомирить и вот что придумала.
– О-Тиё, о-Тиё, поди-ка сюда,– позвала она падчерицу.
О-Тиё как раз стирала белье на заднем дворе. Бежит она на зов мачехи, на ходу мокрые руки вытирает.
– Эй ты, ступай-ка в горы и набери вот в эту корзинку спелой земляники. Слышишь? А пока не наберешь полной корзинки, не смей домой и глаз показать. Поняла?
– Но, матушка, разве растет земляника в середине зимы?
– Растет, не растет, а ты одно помни: придешь с пустыми руками, домой не пущу.
Вытолкнула мачеха о-Тиё из дому и дверь за ней крепко-накрепко заперла.
Обула о-Тиё соломенные сандалии на босу ногу, а куда идти, не знает. Зимой в горах земляника не растет. Но и с мачехой не поспоришь. Постояла-постояла о-Тиё на дворе, взяла корзинку и пошла в горы.
В горах было тихо-тихо. Снег валился хлопьями. Высокие деревья под снегом казались еще выше.
Ищет о-Тиё землянику в глубоком снегу, а сама думает: «Верно, мачехе надоело, что я на свете живу, оттого и послала меня сюда на погибель. Лучше мне здесь замерзнуть. Может, тогда я свижусь со своей родной матушкой».
Полились у девочки слезы, бредет она, сама не зная куда, не разбирая дороги. То взберется, спотыкаясь и падая, на гору, то скатится в долину. Наконец, от усталости да холода свалилась она совсем. А снег все шел, все шел и скоро намел над ней белый холмик.
Вдруг кто-то окликнул о-Тиё по имени. Приоткрыла она глаза. Видит: наклонился над ней старый дед с белой бородой.
– Скажи, о-Тиё, зачем ты пришла сюда в такой холод?
– Матушка велела мне набрать спелой земляники,– ответила девочка, еле шевеля ледяными губами.– А не то велела и домой не приходить.
– Да разве не знает она, что зимой земляника не растет? Но не печалься, идем со мной.
Поднялась о-Тиё с земли. И стало ей вдруг тепло и усталости как не бывало.
Шагает старик по снегу легко-легко, о-Тиё за ним бежит, и вот диво! Стелется перед ней снег, словно крепкая хорошая дорога.
– Вон там спелая земляника,– говорит старик.– Собери, сколько надо, и ступай домой.
Поглядела о-Тиё туда, куда он указывал, и глазам своим не верит. Растет в снегу крупная красная земляника. Вся поляна ягодами усыпана.
– Ой, земляника! – только и могла сказать о-Тиё.
Вдруг смотрит она: старик куда-то пропал, стоят кругом одни деревья.
– Так вот он кто! Бог-хранитель этой горы! Вот кто спас меня!
Сложила о-Тиё молитвенно руки и низко поклонилась. Потом набрала полную корзину земляники и побежала домой.
– Как, ты и впрямь нашла землянику? – ахнула мачеха. Думала она, что ненавистной падчерицы уже в живых нет.
Обрадовалась о-Хана, села у самого очага и давай класть ягоду за ягодой в рот, приговаривая:
– Ах, вкусно! Во рту тает!
– Ну-ка, ну-ка, и мне дай!
Попробовала мачеха и языком причмокнула. А падчерице ни одной ягодки не дали.
О-Тиё и не подумала обижаться, не привыкла она к лакомствам. Сморил ее сон. Прикорнула она у очага и дремлет.
Вдруг мачеха подбежала к ней, громко топая ногами, и закричала в самое ухо:
– О-Тиё, о-Тиё!
Встряхнула она девочку за плечо.
– Эй ты, слушай, о-Хана не хочет больше красных ягод, хочет лиловых, ступай живо в горы, собери лиловой земляники.
Испугалась о-Тиё.
– Но, матушка, ведь уже ночь на дворе, а лиловой земляники поди и на свете нет. Не гони меня в горы, матушка.
– Что ты говоришь такое? Ты ведь старшая сестра, должна все давать своей младшей сестренке, что та ни попросит. Нашла же ты красные ягоды, найдешь и лиловые. А не то и домой не приходи!
Вытолкнула она падчерицу из дому без всякой жалости и дверь за ней со стуком захлопнула.
Побрела о-Тиё в горы. Сделает один шаг, остановится, сделает другой, остановится и заплачет-заплачет. А в горах напало много свежего снега. Уж не во сне ли собирала она здесь свежую землянику?
А кругом все темней становилось. Вдруг где-то волки завыли. Задрожала всем телом о-Тиё, ухватилась за дерево.
– О-Тиё! – послышался вдруг тихий зов, и откуда ни возьмись появился перед ней знакомый дед с белой бородой.
– Ну что, о-Тиё, понравилась твоей матушке красная земляника? Вкусная была? – ласково спросил ее старик.
Поглядела ему в лицо о-Тиё и вдруг заплакала в голос, так ей горько стало:
– Матушка велела на этот раз принести лиловой земляники.
Покраснел старик от гнева, глаза у него сверкнули страшным блеском.
– Пожалел я тебя, оттого и послал ей красных ягод, а эта злодейка вон что придумала! Ну, хорошо же, я проучу ее! Ступай за мной!
Старик пошел вперед большими шагами. Быстро, как ветер, спустился он на дно глубокой долины, а девочка за ним бежит, еле поспевает.
– Смотри, о-Тиё, вот лиловая земляника!
Взглянула о-Тиё и глазам не верит! Весь снег вокруг светится лиловыми огоньками. Повсюду рассыпана крупная, красивая, налитая соком лиловая земляника.
Боязливо сорвала о-Тиё одну-две ягодки. Даже на дне корзины светились ягоды лиловым блеском.
Набрала о-Тиё полную корзину и пустилась со всех ног домой. Тут горы сами собой раздвинулись и в одно мгновенье оказались далеко позади, а перед ней, словно из-под земли, родной дом вырос.
Держит о-Тиё перед собой корзинку обеими руками, будто что-то страшное, и громко зовет:
– Отвори, матушка, я нашла лиловую землянику.
– Как! Лиловую землянику! – ахнула мачеха. Думала она, падчерицу волки съели. И что же! О-Тиё не только вернулась живая-здоровая, но и земляники принесла, какой на свете не бывает. Неохотно отперла мачеха дверь, взглянула, и у нее даже голос перехватило! Насилу-то вымолвила:
– Ах, лиловая земляника!
О-Хана давай совать ягоды в рот:
– Ах, вкусно! Язык можно проглотить. Попробуй, мама, скорее; таких вкусных ягод, верно, даже боги не едят.
И давай набивать себе рот.
О-Тиё начала было отговаривать сестру с мачехой:
– Матушка, сестрица, уж слишком эти ягоды красивы. Так и светятся! Не ешьте их…
Но о-Хана злобно крикнула:
– Наелась, верно, потихоньку в горах до отвала, да мало тебе, хочешь сама все доесть. Нашла дурочек!
Послушала мачеха свою дочку, выгнала падчерицу из комнаты и ни одной ягодки попробовать ей не дала.
Но не успела мачеха и о-Хана доесть ягоды, как сами стали лиловыми-лиловыми и к утру обе умерли.
Со временем вышла о-Тиё замуж, и родились у нее дети. Много собирали они в горах красных, спелых ягод, но в зимнюю пору земляники под снегом никто больше не находил.
В спячку, пишет mos.ru, уже впали орешниковые сони, змеи, лягушки и другие животные. Но есть и те, кому в зимние месяцы не до сна, — это лисы, ондатры, кроты, мышевидные грызуны, кабаны и даже пчёлы. Они начинают готовиться к холодам с конца лета: активно кормятся и собирают запасы, утепляют норки, дупла или гнезда. Некоторые животные запасов не делают и ищут пропитание под снегом.
На природных территориях достаточно часто встречаются полевые мыши — небольшие и очень подвижные зверьки с заметной черной полоской, проходящей вдоль всей спины. Они живут обычно в норах, у которых есть несколько входов, а протяженность ходов может достигать нескольких метров. Эти грызуны обычно активны ночью, хотя их можно увидеть практически в любое время дня. Полевые мыши в день могут проходить несколько сотен метров и далеко уходить от своих нор. Там, где зверьки обычно кормятся, они выкапывают небольшие по длине норки, в которых быстро скрываются в случае опасности. Такие норы можно увидеть недалеко от кормушек, которые установлены в парках. На природных территориях полевые мыши могут найти достаточное пропитание практически всегда. Питаются зверьки ягодами и семенами растений, молодыми побегами и корневищами. Также они могут употреблять в пищу и беспозвоночных.
В Риге в холода вечером можно встретить лисиц, шастающих около помоек… Запасов еды лисы не делают, поэтому ежедневно им приходится ловить птиц, находить под снегом мышей и других мелких зверей. Излишки пищи лисица может спрятать в укромном месте и вернуться туда в голодное время. К зиме рыжие красавицы не меняют окрас своих шубок. Но еще летом у них начинает отрастать густой и теплый подшерсток, а лапы покрываются шерстью, чтобы было легко ступать по снегу и не мерзнуть. Зимой она чаще всего ночует прямо на снегу, свернувшись клубочком и прикрыв пушистым хвостом нос. Искать нору лиса начинает тогда, когда предстоит обзавестись потомством.
Как и лисы, кабаны не делают запасов на зиму. Но в конце лета они усиленно питаются, чтобы накопить слой жира. Их шерсть становится более густой с теплым подшерстком. Для кабана снежная зима — довольно тяжелое время года. Из-за коротких копыт им сложно передвигаться по глубокому снегу. Поэтому обычно зимой группы кабанов перемещаются гуськом, стараясь проходить по уже протоптанным ими тропинкам к местам кормежки и обратно. Днем они чаще отдыхают, устраивая лежбище прямо на снегу, а в сумерках отправляются на поиски пропитания. Держатся обычно на заболоченных участках леса или недалеко от водоемов. Зимой питаются найденными под снегом корнями и корневищами растений, ветками деревьев и кустарников, сухой травой, реже — животной пищей. Если лесным хрюшкам холодно и голодно, они могут заявиться в город, что мы уже не раз видели в латвийской столице в предыдущие года…
У кротов достаточно теплая шубка, поэтому морозы зверькам не страшны. А вот добывать пропитание в замерзшей земле непросто. Поэтому в теплое время года эти насекомоядные запасаются дождевыми червями.
Ондатры зимуют в норах — так называемых семейных хатках, которые устроены по принципу бобровых на берегу водоема под корнями деревьев. Вход в хатку расположен под водой. Затем идет тоннель, поднимающийся вверх, и гнездовая камера выше уровня воды — она выстлана мягкой подстилкой из измельченной сухой травы. Сложные многоярусные норы могут иметь и по две-три гнездовые камеры для разных жизненных ситуаций. Есть камеры-кладовые: в них запасливые хозяева складывают корневища тростника, роголистника или другие припасы. Могут быть более простые зимние камеры, состоящие из одного хода. Их, как правило, устраивают молодые ондатры, осенью покинувшие родительский кров. Иногда животное не устраивает сложных нор и хаток, а довольствуется простым гнездом.
Пчёлы. Эти насекомые тоже не спят зимой. Специалисты говорят, что в ульях постоянно идет какой-то процесс. Так, в наушниках фонендоскопа, приложенного к летку улья, хорошо слышно негромкое гудение пчёл. Если гул тихий и ровный, то зимовка проходит благополучно. Трудолюбивые пчёлы начинают готовиться к зиме еще весной. Собирая нектар, они не только делают мёд для пропитания, но и заготавливают большую его часть на то время, когда медоносы уже не будут цвести. Ближе к осени матка начинает активнее плодиться. Рабочие пчёлы собирают нектар с последних медоносов и заделывают прополисом все щели в улье, чтобы зимой внутри жилища не было сквозняка. С первыми заморозками пчёлы выгоняют из улья трутней и прекращают полеты. Они собираются в плотный клуб, в центре которого находится матка. Теперь их главная задача — греть друг друга за счет активной работы крылышек, питаться заготовленным мёдом и дожить до весны. Зимой температура в центре клуба варьируется в пределах плюс 15–20 градусов, тогда как температура снаружи может достигать минус 30. Именно зимовка бок о бок помогает трудолюбивым пчёлкам сохранять тепло всю зиму, а весной вылететь на сбор нектара с первых медоносов.
Рассказ / Проза, Сказка
Легенда о тростниковой флейте.
В этом лесу жило огромное множество самых разных птиц: от маленьких задорных корольков до величественных филинов. И каждая из них хотела хоть как-то выделится в огромной птичьей стае. Были среди них талантливые певцы. На их концертах собирались все лесные жители, их слушали и заслушивались. Все хотели подражать им. У многих птиц получалось, но не у всех. Дугу везло меньше всего.
Нужно добавить, что Дуг был одним из немногих представителей щуров в лесу. Обычно этим птицам присущ божественный голос, но Дуг являлся редким и очень досадным исключением. Его голос не нравился даже ему самому. Поэтому щур никогда не пел и всегда очень завидовал тем талантливым певцам, что завораживали всех своей песней. Как он хотел стоять рядом с ними! Как хотел тоже очаровывать других! Но увы! Сложно спорить с природой, и все мечты оставались только мечтами.
Все изменилось в один день. Тогда Дуг отправился к речке, что рассекала лес, словно камень, пополам. Эта река была старой и спокойной. Лес вставал над ней высокой дубовой стеной, зеленеющей до самой поздней осени. Живописны были эти берега. Лесные жители ценили и саму реку за ее красоту, называли «зеркалом земли». Река не славилась чистотой — напротив, вода в ней была богатой илом и довольно мутной. Ее удивительным свойством было в любую пору года и в любую погоду отражать все вокруг, словно настоящее зеркало.
Дуг любил бывать на реке. Он часто прилетел сюда, и, присев на серые камни, наблюдал за зеркалом ленивых волн. Ему казалось, что только река может понять его, его несчастье. «Почему я не могу петь так, как соловей? …» — спрашивал Дуг. Для всего и всех вокруг его вопрос был простым молчанием. Но не для реки. Она точно слышала, понимала его… но почему-то молчала.
В этот раз Дуг был на реке дольше обычного. Никто не знал, что он делал там столько времени — от раннего утра и до позднего вечера —, но Дуг вернулся усталым и озабоченным. Первой ему повстречалась соседка, синичка Лу. Она не смогла сдержать своего любопытства и поинтересовалась, где пропадал щур. Но вместо ответе синица услышала чарующую песню. Нет, дуг пел не сам, пела тоненькая тростниковая флейта, которую он смастерил, будучи на реке. Лу была поражена. Являясь главной лесной сплетницей, она отправилась распространять эту новость. Дуг, уставший за целый день работы, залез в своё гнездо и сладко уснул.
На следующий день лес вновь озарила песня тростниковой флейты. Казалось, затихли все лесные певцы; их обыкновенные слушатели собрались возле старого раскидистого дуба, на ветви которого, скрываясь за листвой, сидел Дуг. Так неожиданно все внимание пало на него. Это смущало щура, но он все равно играл, потому что сам был очарован этой музыкой. Никто никогда ещё не слышал, как звучит флейта.
Шло время, а Дуг был все так же привязан к своей дудочке; он просто не выпускал ее из рук. Флейта казалась ему кем-то живым, а ее голос, конечно, не мог быть бессмысленным свистом. Эту песню понимали деревья, небо, земля, волны реки. И Дуг ее понимал.
Бывало, проснувшись рано-рано, прилетал Дуг к реке, и, присев на покрытые ледяной росой травы, прислушивался к утренней тишине. Вскоре тишину сменяла песня флейты. Она звучала как-то так:
Пора вставать! Леса и горы,
Взгляните в чистый небосвод!
Дрожат холодные просторы,
Рассвет идёт!
Рассвет идёт!
Рассвет бежит, летит, как птица,
Чтоб землю светом озарить.
Долою сон! Рассвет не снится!
Вчерашний день не воротить!
И пусть у всех в сердцах растает
Холодный снег и твёрдый лёд!
Пусть все вокруг горит, сверкает!
Рассвет идёт!
Рассвет идёт!
* * *
В лесу находился целый посёлок чёрных воронов. Самой известной его представительницей была Чёрная Роза. Она была знаменита своей огромной коллекцией блестящих белых камешков, стеклышек, разноцветных ниточек, осколков зеркала и плиток. Дуг не испытывал ни малейшего интереса ко всем этим безделицам, но вскоре судьба сблизила его с Розой.
Однажды утром, сидя в своём гнездышке, Дуг услышал тихий плач где-то поблизости. Щур вылез, и, осмотрев поляну, заметил синичку Лу, плачущую под стволом дуба.
Дуг слез вниз, и, поинтересовавшись, узнал, почему плачет синичка.
Оказалось у Лу, долго бывшей равнодушной к коллекционированию разных безделушек, проснулся интерес к этому. И хоть ей удалось отыскать всего один перламутровый камушек, синица была безгранично счастлива. До вечера она разглядывала его со всех сторон, а этим утром обнаружила, что камушек пропал.
— Его украла Чёрная Роза. — к такому выводу пришла Лу.
— Но откуда ты знаешь, что это она?
— Я нашла чёрное перо возле дуба! — всхлипнув, воскликнула она. То самое перо лежало у ее ног. — Ах, почему Чёрная Роза такая жадина!? У неё огромная коллекция, но нет, ей мало этого! Ей нужно было и мой камушек украсть!
Дуг и раньше относился к Розе с презрением, а теперь окончательно убедился в своих подозрениях. Также шур не забыл, как прошлой зимой Лу поделилась с ним припасами, и решил восстановить справедливость.
Дуг дождался вечера. Когда стемнело, он отправился в посёлок воронов. Скрываясь от посторонних глаз, пробирался он сквозь покрытые сумраком деревья. Какой-то внутренний голос шептал ему: «Дуг, что ты делаешь!? Воровать плохо! », но другой подбадривал: «Ты же не воруешь, ты хочешь вернуть Лу то, что по закону принадлежит ей! » Это прибавляло Дугу уверенности. Как сумрачная тень, помчался он по лесу и остановился у того места, где Роза прятала свою коллекцию (щур проследил за ней днём). И все-таки что-то останавливало его. «Нет! Больше ни малейшего сомнения! » — и он раскопал сухие листья, схватил камушек Лу и стрелой помчался прочь.
С наступлением утра Дуг вернул Лу ее камень. Синица была довольна, однако щуру пришлось горевать. Ведь когда он захотел сыграть на своей флейте, то с ужасом обнаружил, что ее нет! Сомнений не было. И на этот раз это дело рук Чёрной Розы. Дуг был глубоко раздосадован и снова отправился в посёлок воронов. Но на этот раз он хотел попытаться договориться.
Роза и не думала прощать Дуга. Оказалось, она видела его прямо на месте преступления и не хотела слушать никакие доводы щура. Роза действительно украла флейту, но не собиралась ее возвращать, несмотря на просьбы Дуга. Щур вернулся домой ни с чем и был очень расстроен.
Дугу словно отрезали крылья. Целый день бродил он по лесу, как в тумане, и ничто не могло его утешить. Стемнело, и Дуг все не мог заснуть. Так, сам не понимая, зачем, отправился он вниз по реке «зеркало земли». Долго летел он над ее волнами и остановился лишь когда лес был далеко позади, а перед ним простиралась степь: широкая, пустынная, молчаливая.
Дуг вздохнул и посмотрел на запад. Небо едва светилось красным цветом. По степи гулял ледяной ветер, нагоняя волны на реку. По воде медленно плыли медно-бурые дубовые листья. Река вынесла их из леса. Была уже осень, дубы начали осыпаться…
Дуг побрел по степи, насвистывая что-то себе под нос. Степь молчала…
— Почему ты, равнина, не спишь?
А, смотря в молчаливую тьму,
Так устало вздыхаешь, грустишь?
Почему? Почему?
Почему?
Может, это безудержный ветер
В эту ночь тебе спать не даёт?
Вечерами, к утру, на рассвете
Для тебя соловей не поёт?
Почему ты не дремлешь, равнина,
И о чем ты вздыхаешь но тьме?
Может, крылья тебе обрубили,
Как и мне? …
Нет! Ведь ты не утешишь от горя,
И печали моей не поймёшь!
Для тебя, словно капля, просторы,
Ты не днями, веками живешь.
Так скажи, так скажи мне, равнина,
Расскажи, разъясни, почему?
Почему среди целого мира
Мне без музыки жить одному?
Почему моя светлая песня,
Что смывает тревогу и страх,
Оказалась со мною не вместе,
У врага оказалась в руках?
Почему ты не дремлешь, равнина?
Все равно ты не знаешь печаль,
Тебя ветер подхватит, поднимет,
Унесёт в синеокую даль.
Твоя жизнь беззаботна, чудесна,
И похожа на звёзды-огни…
Так верни, так верни мою песню!
Лишь верни! Лишь верни! Лишь верни!
Лишь верни… лишь верни…
Лишь верни…
Степь молчала. Молчало все вокруг.
Дуг подошёл к реке, остановился на берегу. Долго он смотрел на волны. Долго тишина стояла вокруг. Но вдруг щур услышал шорох где-то сбоку. Дуг обернулся и едва не подпрыгнул от неожиданности. Перед ним стояла птица с сизо-голубым оперением.
— Добрая ночь! — сказала птица.
— Не могу понять, — недовольно ответил Дуг, — почему она кажется вам доброй. Холодно и темно.
— Почему ты тогда не спишь с самого вечера?
— А вы что, следите за мной!? Или почему тогда вы сами не спите?
После этих слов улыбка нового знакомого (а он улыбался так, словно только-что сбылась мечта всей его жизни) стала ещё шире. Казалось, он сейчас или рассмеется, или расплачется от радости.
— Как же я могу спать в такие ночи!? — воскликнул он. — Ведь скоро наступит зима! А я так люблю зиму! Наверное, это потому, что без меня ее и не было бы. Не было бы ни снега, ни льда, ни пейзажей, ни…
— Но почему их не будет без тебя? — перебил Дуг.
Вместо ответа новый знакомый достал из-за пазухи флейту. Ту-самую флейту, которую Дуг смастерил сам! Но вместо прекрасной песни щур услышал какую-то другую, тихую и печальную. Из флейты одна за другой вылетали снежинки, и вокруг становилось все холоднее и холоднее.
— Как ты это делаешь? — Спросил Дуг.
Его новый знакомый рассмеялся.
— Ты ещё не догадался? — сказал он. — Я — Холод. Ещё меня называют Морозом. Я строю зиму.
— Но… откуда у тебя моя флейта? … — едва не плача, спросил Дуг. Непонятно было, что удивляло его больше: то, что он повстречался с настоящим Холодом, или то, что у него оказалась флейта щура.
— У меня нет твоей флейты.
— Но ты только-что играл на ней!
— Но разве это твоя флейта?
— Моя!
— Нет, этого не может быть! Я тебе не верю!
— Но как же так? …
— Ладно, если ты потерял флейту, я готов помочь тебе. Я буду здесь до весны, а потом улечу домой. — он указал крылом на север. — Весной я отдам тебе эту флейту.
— Но я не могу столько ждать!
— По другому никак! И не расстраивайся. Лучше не ссориться со стихиями. — он повернулся и стремительно улетел прочь, оставив Дуга одного в полном отчаянии.
* * *
Эта зима действительно оказалась особенно морозной. Не только с каждым днём, но и с каждой минутой становилось все холоднее. Река, обычно не замерзающая зимой, промёрзла в этот раз почти до дна. Поглощённый круговоротом общих забот, Дуг смирился с пропажей флейты. Но всё-таки он ждал весны, словно чуда.
Часто Дуг встречал Мороза, который стал ещё более счастливым, в лесу. Встречали его и другие.
Зима тянулась долго.
* * *
Был уже май, а в лесу все ещё лежал толстый пласт рыхлого морозного снега. В чаще трещали деревья. За этот месяц мороз расколол их, казалось, больше, чем за всю зиму. Голод обрушился на лес. Все запасы кончились, а из под снега ещё даже не проклюнулась травка. Жители леса сошлись на собрании. Однако никто не знал, как спастись от бед. Долгое время все молчали. Наконец Чёрная Роза, тяжело вздохнув, сказала:
— Нам незачем искать решения этой проблеме. Солнце, только солнце может нам помочь.
— Но почему оно не выглядывает?
— Оно спит.
— Почему нельзя разбудить солнце? — спросил Дуг.
— Ты не сможешь разбудить его. — твёрдо сказала Роза. — И никто не может и не мог.
Дуг ничего не сказал. Он вспорхнул и стремительно улетел прочь. Никто не стал его останавливать.
Холодный ветер быстро проносился под крыльями щура. Чем выше Дуг поднимался над землей, тем тверже становился воздух, тем тяжелее было лететь. И вот Дуг пробился сквозь облака. Перед ним на мягкой белоснежной перине лежала птица с золотым опереньем. Она спала сладким сном.
— Солнце, проснись! — воскликнул Дуг.
Птица не шевельнулась.
— Проснись!
Но солнце не слышало его.
Дуг полетел обратно в лес. Там он отыскал Холода и, когда тот отвлёкся, схватил тростниковую флейту и стрелой помчался ввысь. Мороз не смог догнать его.
Достигнув облаков, Дуг попытался сыграть на флейте. Ледяная корка мигом упала с тростникового стержня, и флейта снова залилась чарующей музыкой. Зазвучала так, как когда-то давным давно…
Солнце открыло глаза, встало и расправило золотые крылья. На глазах Дуга маленькая птица превратилась в огромного расписного феникса. Мигом облака потеплели, и яркий свет начал резать глаза. По флейте побежали тонкие трещинки. Неожиданно она рассыпалась прямо на крыльях Дуга.
Облака расступились, и солнце, яркие и искристое, медленно поплыло по небу. Дуг нырнул вниз, туда, где его поджидал разъяренный Холод.
— Что ты наделал!? — воскликнул Мороз. — Ты же меня погубишь!
— Ты бы убил мою родину, мой лес!
Холод с ужасом взглянул на солнце. Он схватил Дуга за крыло и быстро помчался прочь, в сторону севера. Больше ни его, ни щура никто никогда не видел…
Снег начал таять, и по лесу потекли первые весенние ручейки. Быстро сбегали они в реку, которая уже вовсю бурлила зеркальной гладью. Быстро распускались цветы и травы. Быстро пришла весна.
* * *
Надолго мир забыл звучание флейты. Но легенда о ней дошла до людей. И песня одинокой, невиданной птицы снова зазвучала над лесами и полями, степями и реками. Она звучит до сих пор…
1. Блин
Это было давно. Это было месяца четыре назад.
Сидели мы в душистую южную ночь на берегу Арно.
То есть сидели-то мы не на берегу, — где же там сидеть: сыро и грязно, да и неприлично, — а сидели мы на балконе отеля, но уж так принято говорить для поэтичности.
Компания была смешанная — русско-итальянская.
Так как между нами не было ни чересчур близких друзей, ни родственников, то говорили мы друг другу вещи исключительно приятные.
В особенности в смысле международных отношений.
Мы, русские, восторгались Италией. Итальянцы высказывали твердую, ничем несокрушимую уверенность, что Россия также прекрасна. Они кричали, что итальянцы ненавидят солнце и совсем не переносят жары, что они обожают мороз и с детства мечтают о снеге.
В конце концов мы так убедили друг друга в достоинствах наших родин, что уже не в состоянии были вести беседу с прежним пафосом.
— Да, конечно, Италия прекрасна, — задумались итальянцы.
— А ведь мороз, — он… того. Имеет за собой… — сказали и мы друг другу.
И сразу сплотились и почувствовали, что итальянцы немножко со своей Италией зазнались и пора показать им их настоящее место.
Они тоже стали как-то перешептываться.
— У вас очень много шипящих букв, — сказал вдруг один из них. — У нас язык для произношения очень легкий. А у вас все свистят да шипят.
— Да, — холодно отвечали мы. — Это происходит от того, что у нас очень богатый язык. В нашем языке находятся все существующие в мире звуки. Само собой разумеется, что при этом приходится иногда и присвистнуть.
— А разве у вас есть «ти-эч», как у англичан? — усомнился один из итальянцев. — Я не слыхал.
— Конечно, есть. Мало ли что вы не слыхали. Не можем же мы каждую минуту «ти-эч» произносить. У нас и без того столько звуков.
— У нас в азбуке шестьдесят четыре буквы, — ухнула я.
Итальянцы несколько минут молча смотрели на меня, а я встала и, повернувшись к ним спиной, стала разглядывать луну. Так было спокойнее. Да и к тому же каждый имеет право созидать славу своей родины, как умеет.
Помолчали.
— Вот приезжайте к нам ранней весной, — сказали итальянцы, — когда все цветет. У вас еще снег лежит в конце февраля, а у нас какая красота!
— Ну, в феврале у нас тоже хорошо. У нас в феврале масленица.
— Масленица. Блины едим.
— А что же это такое блины?
Мы переглянулись. Ну, как этим шарманщикам объяснить, что такое блин!
— Блин, это очень вкусно, — объяснила я. Но они не поняли.
— С маслом, — сказала я еще точнее.
— Со сметаной, — вставил русский из нашей компании.
Но вышло еще хуже. Они и блина себе не уяснили, да еще вдобавок и сметану не поняли.
— Блины, это — когда масленица! — толково сказала одна из наших дам.
— Блины… в них главное икра, — объяснила другая.
— Это рыба! — догадался, наконец, один из итальянцев.
— Какая же рыба, когда их пекут! — рассмеялась дама.
— А разве рыбу не пекут?
— Пекут-то пекут, да у рыбы совсем другое тело. Рыбное тело. А у блина — мучное.
— Со сметаной, — опять вставил русский.
— Блинов очень много едят, — продолжала дама. — Съедят штук двадцать. Потом хворают.
— Ядовитые? — спросили итальянцы и сделали круглые глаза. — Из растительного царства?
— Нет, из муки. Мука ведь не растет? Мука в лавке.
Мы замолчали и чувствовали, как между нами и милыми итальянцами, полчаса назад восторгавшимися нашей родиной, легла глубокая, темная пропасть взаимного недоверия и непонимания.
Они переглянулись, перешепнулись.
Жутко стало.
— Знаете, что, господа, — нехорошо у нас как-то насчет блинов выходит. Они нас за каких-то вралей считают.
Положение было не из приятных.
Но между нами был человек основательный, серьезный — учитель математики. Он посмотрел строго на нас, строго на итальянцев и сказал отчетливо и внятно:
— Сейчас я возьму на себя честь объяснить вам, что такое блин. Для получения этого последнего берется окружность в три вершка в диаметре. Пи-эр квадрат заполняется массой из муки с молоком и дрожжами. Затем все это сооружение подвергается медленному действию огня, отделенного от него железной средой. Чтобы сделать влияние огня на пи-эр квадрат менее интенсивным, железная среда покрывается олеиновыми и стеариновыми кислотами, т. е. так называемым маслом. Полученная путем нагревания компактная тягуче-упругая смесь вводится затем через пищевод в организм человека, что в большом количестве вредно.
Учитель замолчал и окинул всех торжествующим взглядом.
Итальянцы пошептались и спросили робко:
— А с какою целью вы все это делаете?
Учитель вскинул брови, удивляясь вопросу, и ответил строго:
— Чтобы весело было!
2. Широкая масленица
Из кухни несется чад, густой, масленный. Он режет глаза, и собравшиеся у закуски гости жмурятся и мигают.
— Блины несут! Блины несут! Несут,
Но вам не хватит. Ваш сосед взял два последних, а вам придется подождать «горяченьких».
Но, когда принесут «горяченьких», окажется, что большинство уже съело первую порцию, — и прислуга начинает подавать опять сначала.
На этот раз вам достается блин — один, всеми отвергнутый, с драным боком и дыркой посредине.
Вы берете его с кротким видом сиротки из хрестоматии и начинаете искать глазами масло.
Масло всегда бывает на другом конце стола. Это печальный факт, с которым нужно считаться. Но так как со своим маслом приходить в гости не принято, то нужно покориться судьбе и жевать голый блин.
Когда вы съедите его, — судьба, наверное, улыбнется, и вам передадут масло с двух сторон сразу. Судьба любит кротких и всегда награждает их по миновании надобности.
На самом почетном месте стола сидит обыкновенно блинный враль. Это просто-напросто хитрый обжора, который распускает о себе слухи, что он может съесть тридцать два блина.
Благодаря этому он сразу делается центром внимания. Ему первому подают, его блины прежде других подмасливаются и сдабриваются всякими масленичными аксессуарами.
Съев штук пятнадцать-двадцать, — сколько аппетита хватит, — с полным комфортом, он вдруг заявляет, что блины сегодня не совсем так испечены, как следует.
— Нет в них чего-то такого, этакого, — понимаете? Неуловимого. Вот это-то неуловимое и делает их удобосъедаемыми в тридцатидвухштучном количестве.
Все разочарованы. Хозяевы обижены. Обижены, зачем много съел, и зачем никого не удивил.
Но ему все равно.
— Что слава? яркая заплата на бедном рубище певца!
Он всех надул, поел, как хотел, и счастлив.
Еще несут горяченьких.
Теперь, когда все сыты, вам дают сразу три хороших горячих блина.
Вы шлепаете их на тарелку и в радостном оживлении окидываете глазами стол.
Направо от вас красуется убранное зеленью блюдо из-под семги, налево — аппетитный жбан из-под икры, а прямо у вашей тарелки приютилась мисочка, в которой пять минут назад была сметана.
Хозяйка посмотрит на вас такими умоляющими глазами, что вы сразу громко закричите о том, что блины, собственно говоря, вкуснее всего в натуральном виде, без всяких приправ, которые, в сущности, только отбивают настоящий вкус, и что истинные ценители блина предпочитают его именно без всяких приправ.
Я видела как-то за блинами молодого человека великой души, который, под умоляющим взглядом хозяйки, сделал вид, что нашел в пустой банке икру и положил ее себе на тарелку. Мало того, он не забывал на кусок блина намазывать эту воображаемую икру и проделывал все это с такой самоотверженной искренностью, что следившая за ним хозяйка даже в лице изменилась. Ей, вероятно, показалось, что она сошла с ума и лишилась способности видеть икру.
После блинов вас заставят есть никому не нужную и не милую уху и прочую ерунду, а когда вам захочется спать, — вас потащат в гостиную и заставят разговаривать.
Пожалуйста, только не вздумайте взглянуть на часы и сказать, что вам нужно еще написать два письма. Посмотрите на себя в зеркало, — ну кто вам поверит?
Лучше прямо подойдите к хозяйке, поднимите на нее ваши честные глаза и скажите просто:
— Я спать хочу.
Она сразу опешит и ничего не найдет сказать вам.
И пока она хлопает глазами, вы успеете со всеми попрощаться и улизнуть.
А хозяйка долго будет думать про вас, что вы шутник.
Так чего же лучше?