Сказки о любви к родине 5 класс однкнр коротко

Русские былины и легенды — произведения русского фольклора, в которых юные и взрослые читатели увидят быт простого человека прошлых веков без прикрас. Былинный эпос и легенды представят юному читателю обычных людей, богатырей, божеств и князей Древней Руси. Знакомьте ребенка с народным творчеством, чтобы он смог приобщиться к быту людей в «старинушку», понять мотивы поступков наших предков и искренне полюбить свою Родину. Русские былины и легенды покажут детям, как важно единство народа и умение встать на его защиту вопреки собственной безопасности.

• 

  Илья-Муромец и Соловей-Разбойник

  Илья Муромец и Соловей разбойник – это народная сказка, в которой дети узнают о ратном подвиге богатыря. Слухи о злодеяниях Соловья разбойника дошли до Ильи из славного града Мурома. Разбойник этот жил в дремучем лесу, свистом…

• 

  Филипок

  Главный герой Филиппок мечтает попасть в школу, куда уже ходит его старший брат. Однажды ему все-таки удается это сделать. Оставшись дома с бабушкой, Филиппок спешит в школу, которая находится за селом. По дороге мальчик…

• 

  Садко

  Садко — русская народная былина, на мудрости которой воспитано не одно поколение. В ней поведано, как живет бедный музыкант Садко. Он зарабатывает себе на хлеб тем, что играет на гуслях во время пиров. Однажды гусляра несколько…

• 

  Вольга и Микула Селянинович

  Вольга и Микула Селянинович — былина, с которой стоит познакомить своих детей. В ней показана встреча полководца и князя Вольги Святославовича и обычного землепашца Микулы Селяниновича. Она состоялась в поле, где Микула…

• 

  Алёша Попович и Тугарин Змей

  «Алёша Попович и Тугарин Змей» — русская народная сказка, которую стоит прочесть с ребятами старшего возраста. В ней рассказывается о великом богатыре, сыне ростовского священника, Алеше Поповиче. Однажды он отпрашивается…

• 

  Три поездки Ильи Муромца

  Три поездки Ильи Муромца — русская народная былина, которую любят и взрослые, и дети. В ней описано, как Илья Муромец путешествует по разным дорогам. Однажды он видит камень Алатырь на перепутье. На нем указано, какая судьба…

• 

  Илья Муромец и Святогор

  Илья Муромец и Святогор — эпическая народная песня, которая будет поучительна для читателей всех возрастов. В ней описано, как Илье Муромцу встречается в поле спящий богатырь. Даже во сне незнакомец оказывается сильнее Ильи…

• 

  Как Илья из Мурома богатырем стал

  Как Илья из Мурома богатырем стал — русская народная былина в прозаическом пересказе, которая напоминает собой сказку. В ней рассказывается, как живет семья крестьян с парализованным сыном Ильей. Он более 30 лет лежит на…

• 

  Добрыня Никитич и Змей Горыныч

  «Добрыня Никитич и Змей Горыныч» — русская народная сказка, на которой воспитано не одно поколение ребят. В ней говорится о богатыре Добрыне, его жизни с матушкой и о том, как однажды он ослушался родительницы. К чему все…

• 

  Про прекрасную Василису Микулишну

  Про прекрасную Василису Микулишну — русская народная былина, на которой воспитано не одно поколение. В ней ребята узнают о пире князя Владимира, где один из гостей, Ставер Годинович, оказался невесел. Что так опечалило купца…

• 

  Жар-птица

  Жар-птица — русская народная сказка, на которой выросло немало детей. В ней показана жизнь удалого стрельца при царском дворе. Государь дает служивому нелегкие задачи. Как выполняет их стрелец, кто ему помогает, и чем будет…

• 

  Вольга Всеславьевич

  Вольга Всеславьевич — произведение устного творчества, в основу которого легли представление русского народа об их подлинных защитниках, богатырях. Однажды родился такой могучий воин. Только час он пролежал в колыбели, а…

• 

  Микула Селянинович

  Микула Селянинович — былина, сложенная русским народом. Без нее трудно представить полного знакомства с родным фольклором, поэтому ее стоит прочесть вместе с детьми. В ней говорится о том, как Микула Селянинович пашет землю…

• 

  Богатыри на Соколе-корабле

  «Богатыри на Соколе-корабле» — русская народная былина, с которой стоит познакомить своего ребенка. В ней поведано об удивительном судне и его славном хозяине, Илье Муромце. Служит ему сам Добрыня Никитич. Долго плавали…

• 

  Соловей Будимирович

  Соловей Будимирович — одна из тех былин русского народа, которая может заинтересовать и девушек. В ней представлена картина того, как Соловей Будимирович путешествует по Днепру вместе со своими товарищами. Его флотилия богато…

• 

• 

  Добрыня Никитич в отъезде

  Добрыня Никитич в отъезде — русская народная былина, с которой стоит познакомиться каждому юному читателю. В ней повествуется, как князь посылает Добрыню Никитича в далекие края с непростыми поручениями. Богатырь понимает…

• 

  Ставр Годинович

  Ставр Годинович — часть героического эпоса русского народа, с которым стоит познакомить своих детей. В этой сказке показано, как на пиру у киевского князя Владимира один из гостей Ставр Годинович ведет себя скромно. Князь…

сказка к 19-летию детского портала «Солнышко»



Автор рисунка: Игорь Денисов

Хотите верьте, хотите – нет, но все, что я расскажу – чистая правда. Была когда-то на севере прекрасная страна с огромными лесами, где валуны и скалы между деревьев были похожи на развалины древних замков, а синие озера – на драгоценные камни, которые потерял в спешке какой-то рассеянный великан.

Среди лесов и озер жили в той стране работящие люди, немногословные, суровые, как окружающая их природа. Жизнь их текла своим чередом, пока не случилась большая беда. Люди не сразу заметили, что лето и весна становятся все короче и короче, а зима – все длиннее. Наконец, наступил год, когда лето так и не наступило, озера не освободились ото льда, не прилетели птицы, не распустилось ни одно деревце, не расцвел ни один цветок.

Люди смирились с испытанием. Они охотились в зимнем лесу на зверя, ловили в прорубях на озерах рыбу. Костёр в такой холод не разведёшь, поэтому каждый с нетерпением ждал минуты, когда вернётся домой, где топится печка, где можно, наконец, согреться и вспомнить, что такое тепло.



Прошёл еще один год. По календарю положено было наступить весне, но вьюги все так же мели над землей, а мороз лишь крепчал. Огромные сосны в лесу промерзали до самой сердцевины и падали, ломаясь, как сосульки. Птицы умирали на лету, не выдерживая стужи. Мороз словно решил погубить все живое – в самую холодную ночь погасли все печки, а угольки в них превратились в ледышки.

Собрались люди в самой большой избе, стали думать, что же делать, как дальше жить? Старики и старухи плакали: мол, не спастись нам, смерть пришла неминучая. Молодые предлагали бросить холодные дома и идти к югу, к теплу и свету. И встал тогда один парень, Ристо, и сказал: «Умереть мы всегда успеем, на это много ума не надо. Но и бросать нам землю свою негоже. Да и выдюжат ли такой поход бабы, детишки малые да старики? Я вот что думаю: кто земле тепло дарит? Солнце! Значит, нужно нам к Солнцу за теплом и идти!»

Слова Ристо все с сомнением встретили. Где Солнце искать? Как до него добраться по выстуженной земле? Вызвалась с Ристо к Солнцу идти лишь его невеста Наста.

Труден был их путь на восток, туда, откуда каждый день приходило на землю Солнце, когда-то – яркое и теплое, а последние годы – неласковое, хмурое. Места, по которым они шли, не только безлюдными были, но и безжизненными. Ни зверя, ни птицы не смог подстрелить Ристо, ни рыбу поймать, потому как все озера до дна промерзли. К концу недели взятые из дому припасы почти закончились.

Как же обрадовались Ристо и Наста, когда увидели на лесной поляне несколько изб. Хоть и не дымили на крышах трубы, но к одному из домишек вели следы человеческие. Значит, люди тут живут, можно еды раздобыть. Вошли они в избушку – а там старик на холодной печи лежит, стонет. Рассказал он, что давно уж все, кто идти мог, ушли из деревушки. Один он остался, да, видать, скоро от голода помрет.

Тогда Наста достала из своей котомки последний оставшийся сухарь да три вяленых рыбки, которые они на самый крайний случай берегли, и протянула старику. У того руки задрожали, слёзы по щекам потекли. Съел он хлеб, а рыбу брать наотрез отказался. Вам, говорит, далеко идти, силы нужны. А еще протянул старик Насте уголек из потухшей печки. Возьми, говорит, может, пригодится.

На следующий день повезло путникам: увидели они маленького олененка. Пушистый, с белым брюшком и темными пятнышками по золотистой шкурке, он издалека был заметен на белом снегу. Стоял и смотрел на приближающихся людей, не чуя опасности. Поднял Ристо лук, но тут и чащи выскочила олениха и заслонила всем телом своё неразумное дитя. Смотрит на охотника, а в огромных черных глазах – слёзы.

«Не стреляй!» – закричала Наста. Вздрогнул Ристо. Опустил лук. Олениха с оленёнком вмиг исчезли. А на снегу, где они стояли, остался лежать камешек. Подняла его любопытная Наста и удивилась. Не камешек то был, а уголек. И откуда он в лесу глухом взялся?

Давно уже были съедены те рыбки, что старик не взял. Еле плетутся по лесу изнуренные путники. От усталости и голода не сразу заметили они, что лес изменился. Сугробы стали ниже, словно осели. Мороз не так уже обжигает лицо. А вот и ручеек бежит, пробивается из-под наста. А потом Наста нашла подснежник.

Еще несколько часов шли Наста и Ристо по весеннему лесу. Безмолвие зимы сменилось весенним разноголосьем. Журчание ручья и щебет птиц наполняли сердца путников радостью и надеждой. Они сбросили надоевшие овчинные тулупы, идти стало легче.

Наконец, Ристо и Наста вышли на берег огромного озера. Синие волны мягко наступали на поросший зеленой травой берег. В небе летали белые чайки. А совсем рядом от берега, на каменистом острове пылала жаром огромная печь. На печи сидел одетый в красную рубаху великан с рыжей шевелюрой и такой же рыжей пышной бородой.

– Здравствуй, Солнце! – звонко воскликнула Наста.

– Здравствуй, красавица, – ответило Солнце.

– Мы к тебе за помощью пришли, – поклонившись, сказал Ристо.

– Погоди, – остановило парня Солнце, – сначала я по обычаю вас накормить-напоить должно!

В тот же миг перед путниками появился стол, а на столе – блины с мёдом и горячий чай. Никогда еще Наста и Ристо не ели таких вкусных блинов и не пили такого вкусного чая! Когда с угощением было покончено, Ристо рассказал Солнцу о том, какая беда приключилась в их стране.

– Что ж ты хочешь? – спросило Солнце. – Беда осталась там, далеко на севере. А ты теперь тут, со своей невестой. Строй избу на берегу озера или в лесу на поляне, да и живи в своё удовольствие! Какая еще тебе помощь нужна?

– Спасибо за предложение, – поблагодарил Ристо, – да только не можем мы им воспользоваться. Не за себя мы с Настой пришли просить, а за всех наших близких, за всех, кто рядом живет, за свою землю.

Удивилось Солнце. Посмотрело с прищуром на Ристо, а обратилось к Насте:

– Послушай-ка меня, девица-красавица. На что тебе сдался такой жених глупый? Он ни богатства не заработает, ни почёта! А ты вон какая королевишна – белолица, черноброва, синеглаза! Мне такая невеста под стать! Выходи за меня замуж! Я тебя всю в золото одену, на золоте станешь есть, на золоте спать и золотом укрываться.

Ух, и разозлилась же Наста! Свела свои черные брови, блестит потемневшими от гнева синими глазами, ногой как топнет, как закричит на Солнце:

– Да как ты смеешь мне такое говорить! Мой Ристо, хоть и не богат, да сердцем щедр! Само на своем золоте спи, хоть ешь его, если оно тебе так нравится!

Засмеялось Солнце, забрызгало во всем стороны лучиками-смешинками:

– Какая ты, оказывается, сердитая! Ну да ладно, не обижайся, это я проверку вам устроило. Прошли вы её с честью, теперь я знаю, что достойны ты с женихом своим моей помощи. Могу я вам дать волшебный уголёк из моей печи. Он теплом и землю одарит, и людей. Да вот беда: не могу я просто так уголёк этот никому дать. Моей печке он тоже нужен. Цена моему угольку – два ваших!

Ристо хотел было сказать, что нет у них с собой угля, да видит, Наста развязывает свою котомку и достает оттуда два уголька: тот, что старик в заброшенной деревне им дал, и тот, что на месте встречи с оленями нашла. Взяло Солнце Настины угольки, рассмотрело как следует да в печку бросил. А взамен выхватило из печки тлеющий уголёк, завернуло его в платочек и протянуло Ристо. И вот ведь чудо: платочек не загорелся, уголёк не обжег Ристины руки, лишь приятное тепло почувствовал парень от узелка.

Попрощались Наста и Ристо с Солнцем, поблагодарили его и пошли домой. Лёгок и солнечен был их обратный путь. Повсюду, где они проходили, наступала весна. Встретились они в пути и с оленихой с детёнышем, и со стариком, который жил в когда-то заброшенной деревне. Теперь тут кипела жизнь, смеялись дети, а взрослые спешили распахать землю на окраине леса и посеять рожь.

В родной деревне встретили Ристо и Насту с почестями. Всем миром построили для них большую просторную избу и сыграли в ней весёлую свадьбу. Уголёк, полученный от Солнца, к тому времени остыл и превратился в камень-янтарь. Ристо вставил камень в Настино обручальное колечко. Сидели они с Настой во главе свадебного стола, у большой печки, сложенной лучшим печником той земли. И пылал в печке огонь, яркий и горячий, как солнце, как любовь Ристо и Насты друг к другу и своей земле.

Автор сказки: Татьяна Попова,
специально для детского портала «Солнышко»
Опубликовано 15 марта 2018 г.

---

Комментарии к сказке

Три уголька и Солнце

---

20.03.2018, 16:32
Елена

Хорошая, добрая сказка! На таких и надо деток растить!

---

20.03.2018, 20:31
Татьяна Попова

Спасибо, Елена

---

---

Рассказы о Родине, о земле нашей русской, о бескрайних просторах родного края в произведениях русской классики известных писателей и педагогов Михаила Пришвина, Константина Ушинского, Ивана Шмелёва, Ивана Тургенева, Ивана Бунина, Евгения Пермяка, Константина Паустовского.

Содержание:

• Моя родина (Из воспоминаний детства)
• Наше отечество
• Русская песня
• Деревня
• Косцы
• Сказка-присказка про родной Урал
• Собрание чудес

Моя родина (Из воспоминаний детства)

Пришвин М.М.

Мать моя вставала рано, до солнца. Я однажды встал тоже до солнца, чтобы на заре расставить силки на перепёлок. Мать угостила меня чаем с молоком. Молоко это кипятилось в глиняном горшочке и сверху всегда покрывалось румяной пенкой, а под этой пенкой оно было необыкновенно вкусное, и чай от него делался прекрасным.

Это угощение решило мою жизнь в хорошую сторону: я начал вставать до солнца, чтобы напиться с мамой вкусного чаю. Мало-помалу я к этому утреннему вставанию так привык, что уже не мог проспать восход солнца.

Потом и в городе я вставал рано, и теперь пишу всегда рано, когда весь животный и растительный мир пробуждается и тоже начинает по-своему работать.

И часто-часто я думаю: что, если бы мы так для работы своей поднимались с солнцем! Сколько бы тогда у людей прибыло здоровья, радости, жизни и счастья!

После чаю я уходил на охоту за перепёлками, скворцами, соловьями, кузнечиками, горлинками, бабочками. Ружья тогда у меня ещё не было, да и теперь ружьё в моей охоте необязательно.

Моя охота была и тогда и теперь — в находках. Нужно было найти в природе такое, чего я ещё не видел, и может быть, и никто ещё в своей жизни с этим не встречался…

Хозяйство моё было большое, тропы бесчисленные.

Мои молодые друзья! Мы хозяева нашей природы, и она для нас кладовая солнца с великими сокровищами жизни. Мало того, чтобы сокровища эти охранять — их надо открывать и показывать.

Для рыбы нужна чистая вода — будем охранять наши водоёмы.

В лесах, степях, горах разные ценные животные — будем охранять наши леса, степи, горы.

Рыбе — вода, птице — воздух, зверю — лес степь, горы.

А человеку нужна родина. И охранять природу — значит охранять родину.

Наше отечество

Ушинский К.Д.

Наше отечество, наша родина — матушка Россия. Отечеством мы зовём Россию потому, что в ней жили испокон веку отцы и деды наши.

Родиной мы зовём её потому, что в ней мы родились. В ней говорят родным нам языком, и всё в ней для нас родное; а матерью — потому, что она вскормила нас своим хлебом, вспоила своими водами, выучила своему языку, как мать она защищает и бережёт нас от всяких врагов.

Велика наша Родина-мать — святорусская земля! От запада к востоку тянется она почти на одиннадцать тысяч вёрст; а от севера к югу на четыре с половиною.

Не в одной, а в двух частях света раскинулась Русь: в Европе и в Азии…

Много есть на свете, и кроме России, всяких хороших государств и земель, но одна у человека родная мать — одна у него и родина.

Русская песня

Иван Шмелёв

Я с нетерпением поджидал лета, следя за его приближением по хорошо мне известным признакам.

Самым ранним вестником лета являлся полосатый мешок. Его вытягивали из огромного сундука, пропитанного запахом камфары, и вываливали из него груду парусиновых курточек и штанишек для примерки. Я подолгу должен был стоять на одном месте, снимать, надевать, опять снимать и снова надевать, а меня повертывали, закалывали на мне, припускали и отпускали — «на полвершочка». Я потел и вертелся, а за не выставленными ещё рамами качались тополевые ветки с золотившимися от клея почками и радостно голубело небо.

Вторым и важным признаком весны-лета было появление рыжего маляра, от которого пахло самой весной — замазкой и красками. Маляр приходил выставлять рамы — «впущать весну» — наводить ремонт. Он появлялся всегда внезапно и говорил мрачно, покачиваясь:

— Ну, и где у вас тут чего?..

И с таким видом выхватывал стамески из-за тесёмки грязного фартука, словно хотел зарезать. Потом начинал драть замазку и сердито мурлыкать под нос:

И-ах и тё-мы-най ле-со…

Да йехх и тё-мы-на-ай…

Я старался узнать, что дальше, но суровый маляр вдруг останавливал стамеску, глотал из жёлтой бутылочки, у которой на зелёном ярлычке стояло «политура», плевал на пол, свирепо взглядывал на меня и начинал опять:

Ах-ехх и в тёмы-на-ам ле…

Да и в тё… мы-ны-мм!..

И пел всё громче. И потому ли, что он только всего и пел, что про темный лес, или потому, что вскрякивал и вздыхал, взглядывая свирепо исподлобья, — он казался мне очень страшным.

Потом мы его хорошо узнали, когда он оттаскал моего приятеля Ваську за волосы.

Так было дело.

Маляр поработал, пообедал и завалился спать на крыше сеней, на солнышке. Помурлыкав про тёмный лес, где «сы-тоя-ла ах да и со-сенка», маляр заснул, ничего больше не сообщив. Лежал он на спине, а его рыжая борода глядела в небо. Мы с Васькой, чтобы было побольше ветру, тоже забрались на крышу — пускать «монаха». Но ветру и на крыше не было. Тогда Васька от нечего делать принялся щекотать соломинкой голые маляровы пятки. Но они были покрыты серой и твердой кожей, похожей на замазку, и маляру было нипочём. Тогда я наклонился к уху маляра и дрожащим тоненьким голосом запел:

И-ах и в тё-мы-ном ле-э…

Рот маляра перекосился, и улыбка выползла из-под рыжих его усов на сухие губы. Должно быть, было приятно ему, но он всё-таки не проснулся. Тогда Васька предложил приняться за маляра как следует. И мы принялись-таки.

Васька приволок на крышу большую кисть и ведро с краской и выкрасил маляру пятки. Маляр лягнулся и успокоился. Васька состроил рожу и продолжал. Он обвел маляру у щиколоток по зелёному браслету, а я осторожно покрасил большие пальцы и ноготки.

Маляр сладко похрапывал — должно быть, от удовольствия.

Тогда Васька обвёл вокруг маляра широкий «заколдованный круг», присел на корточки и затянул над самым маляровым ухом песенку, которую с удовольствием подхватил и я:

Рыжий красного спросил:

— Чем ты бороду лучил?

— Я не краской, не замазкой,

Я на солнышке лежал!

Я на солнышке лежал,

Кверху бороду держал!

Маляр заворочался и зевнул. Мы притихли, а он повернулся на бок и выкрасился. Тут и вышло. Я махнул в слуховое окошко, а Васька поскользнулся и попал маляру в лапы. Маляр оттрепал Ваську и грозил окунуть в ведерко, но скоро развеселился, гладил по спине Ваську и приговаривал:

— А ты не реви, дурашка. Такой же растёт у меня в деревне. Что хозяйской краски извёл, дура… да ещё ревёт!

С того случая маляр сделался нашим другом. Он пропел нам всю песенку про тёмный лес, как срубили сосенку, как «угы-на-ли добра молодца в чужу-далънюю сы-то-ронуш-ку!..». Хорошая была песенка. И так жалостливо пел он её, что думалось мне: не про себя ли и пел её? Пел и ещё песенки — про «тёмную ноченьку, осеннюю», и про «берёзыньку», и ещё про «поле чистое»…

Впервые тогда, на крыше сеней, почувствовал я неведомый мне дотоле мир — тоски и раздолья, таящийся в русской песне, неведомую в глубине своей душу родного мне народа, нежную и суровую, прикрытую грубым одеянием. Тогда, на крыше сеней, в ворковании сизых голубков, в унылых звуках маляровой песни, приоткрылся мне новый мир — и ласковой и суровой природы русской, в котором душа тоскует и ждёт чего-то… Тогда-то, на ранней моей поре, — впервые, быть может, — почувствовал я силу и красоту народного слова русского, мягкость его, и ласку, и раздолье. Просто пришло оно и ласково легло в душу. Потом — я познал его: крепость его и сладость. И всё узнаю его…

Деревня

Иван Тургенев

Последний день июня месяца; на тысячу верст кругом Россия — родной край.

Ровной синевой залито всё небо; одно лишь облачко на нём — не то плывёт, не то тает. Безветрие, теплынь… воздух — молоко парное!

Жаворонки звенят; воркуют зобастые голуби; молча реют ласточки; лошади фыркают и жуют; собаки не лают и стоят, смирно повиливая хвостами.

И дымком-то пахнет, и травой — и дёгтем маленько — и маленько кожей. Конопляники уже вошли в силу и пускают свой тяжёлый, но приятный дух.

Глубокий, но пологий овраг. По бокам в несколько рядов головастые, книзу исщеплённые ракиты. По оврагу бежит ручей; на дне его мелкие камешки словно дрожат сквозь светлую рябь. Вдали, на конце-крае земли и неба — синеватая черта большой реки.

Вдоль оврага — по одной стороне опрятные амбарчики, клетушки с плотно закрытыми дверями; по другой стороне пять-шесть сосновых изб с тесовыми крышами. Над каждой крышей высокий шест скворечницы; над каждым крылечком вырезной железный крутогривый конёк. Неровные стёкла окон отливают цветами радуги. Кувшины с букетами намалёваны на ставнях. Перед каждой избой чинно стоит исправная лавочка; на завалинках кошки свернулись клубочком, насторожив прозрачные ушки; за высокими порогами прохладно темнеют сени.

Я лежу у самого края оврага на разостланной попоне; кругом целые вороха только что скошенного, до истомы душистого сена. Догадливые хозяева разбросали сено перед избами: пусть ещё немного посохнет на припёке, а там и в сарай! То- то будет спать на нём славно!

Курчавые детские головки торчат из каждого вороха; хохлатые курицы ищут в сене мошек да букашек; белогубый щенок барахтается в спутанных былинках.

Русокудрые парни, в чистых низко подпоясанных рубахах, в тяжёлых сапогах с оторочкой, перекидываются бойкими словами, опершись грудью на отпряжённую телегу, — зубоскалят.

Из окна выглядывает круглолицая молодка; смеётся не то их словам, не то возне ребят в наваленном сене.

Другая молодка сильными руками тащит большое мокрое ведро из колодца… Ведро дрожит и качается на верёвке, роняя длинные огнистые капли.

Передо мной стоит старуха-хозяйка в новой клетчатой понёве, в новых котах.

Крупные дутые бусы в три ряда обвились вокруг смуглой худой шеи; седая голова повязана жёлтым платком с красными крапинками; низко навис он над потускневшими глазами.

Но приветливо улыбаются старческие глаза; улыбается всё морщинистое лицо. Чай, седьмой десяток доживает старушка… а и теперь ещё видать: красавица была в своё время!

Растопырив загорелые пальцы правой руки, держит она горшок с холодным неснятым молоком, прямо из погреба; стенки горшка покрыты росинками, точно бисером. На ладони левой руки старушка подносит мне большой ломоть ещё тёплого хлеба. «Кушай, мол, на здоровье, заезжий гость!»

Петух вдруг закричал и хлопотливо захлопал крыльями; ему в ответ, не спеша, промычал запертой телёнок.

— Ай да овёс! — слышится голос моего кучера.

О, довольство, покой, избыток русской вольной деревни! О, тишь и благодать!

И думается мне: к чему нам тут и крест на куполе Святой Софии в Царь-Граде, и всё, чего так добиваемся мы, городские люди?

Косцы

Иван Бунин

Мы шли по большой дороге, а они косили в молодом берёзовом лесу поблизости от неё — и пели.

Это было давно, это было бесконечно давно, потому что та жизнь, которой все мы жили в то время, не вернётся уже вовеки.

Они косили и пели, и весь берёзовый лес, ещё не утративший густоты и свежести, ещё полный цветов и запахов, звучно откликался им.

Кругом нас были поля, глушь серединной, исконной России. Было предвечернее время июньского дня… Старая большая дорога, заросшая кудрявой муравой, изрезанная заглохшими колеями, следами давней жизни наших отцов и дедов, уходила перед нами в бесконечную русскую даль. Солнце склонялось на запад, стало заходить в красивые лёгкие облака, смягчая синь за дальними извалами полей и бросая к закату, где небо уже золотилось, великие светлые столпы, как пишут их на церковных картинах. Стадо овец серело впереди, старик-пастух с подпаском сидел на меже, навивая кнут… Казалось, что нет, да никогда и не было, ни времени, ни деления его на века, на годы в этой забытой — или благословенной — богом стране. И они шли и пели среди её вечной полевой тишины, простоты и первобытности с какой-то былинной свободой и беззаветностью. И берёзовый лес принимал и подхватывал их песню так же свободно и вольно, как они пели.

Они были «дальние», рязанские. Они небольшой артелью проходили по нашим, орловским, местам, помогая нашим сенокосам и подвигаясь на низы, на заработки во время рабочей поры в степях, ещё более плодородных, чем наши. И они были беззаботны, дружны, как бывают люди в дальнем и долгом пути, на отдыхе от всех семейных и хозяйственных уз, были «охочи к работе», неосознанно радуясь её красоте и спорости. Они были как-то стариннее и добротнее, чем наши, — в обычае, в повадке, в языке, — опрятной и красивей одеждой, своими мягкими кожаными бахилками, белыми ладно увязанными онучами, чистыми портками и рубахами с красными, кумачовыми воротами и такими же ластовицами.

Неделю тому назад они косили в ближнем от нас лесу, и я видел, проезжая верхом, как они заходили на работу, пополудновавши: они пили из деревянных жбанов родниковую воду, — так долго, так сладко, как пьют только звери да хорошие, здоровые русские батраки, — потом крестились и бодро сбегались к месту с белыми, блестящими, наведёнными, как бритва, косами на плечах, на бегу вступали в ряд, косы пустили все враз, широко, играючи, и пошли, пошли вольной, ровной чередой. А на возвратном пути я видел их ужин. Они сидели на засвежевшей поляне возле потухшего костра, ложками таскали из чугуна куски чего-то розового.

Я сказал:

— Хлеб-соль, здравствуйте.

Они приветливо ответили:

— Доброго здоровья, милости просим!

Поляна спускалась к оврагу, открывая ещё светлый за зелёными деревьями запад. И вдруг, приглядевшись, я с ужасом увидел, что то, что ели они, были страшные своим дурманом грибы-мухоморы. А они только засмеялись:

— Ничего, они сладкие, чистая курятина!

Теперь они пели: «Ты прости-прощай, любезный друг!» — подвигались по берёзовому лесу, бездумно лишая его густых трав и цветов, и пели, сами не замечая того. И мы стояли и слушали их, чувствуя, что уже никогда не забыть нам этого предвечернего часа и никогда не понять, а главное, не высказать вполне, в чём такая дивная прелесть их песни.

Прелесть её была в откликах, в звучности берёзового леса. Прелесть её была в том, что никак не была она сама по себе: она была связана со всем, что видели, чувствовали и мы и они, эти рязанские косцы. Прелесть была в том несознаваемом, но кровном родстве, которое было между ими и нами — и между ими, нами и этим хлебородным полем, что окружало нас, этим полевым воздухом, которым дышали и они и мы с детства, этим предвечерним временем, этими облаками на уже розовеющем западе, этим снежим, молодым лесом, полным медвяных трав по пояс, диких несметных цветов и ягод, которые они поминутно срывали и ели, и этой большой дорогой, её простором и заповедной далью. Прелесть была в том, что все мы были дети своей родины и были все вместе и всем нам было хорошо, спокойно и любовно без ясного понимания своих чувств, ибо их и не надо, не должно понимать, когда они есть. И ещё в том была (уже совсем не сознаваемая нами тогда) прелесть, что эта родина, этот наш общий дом была — Россия, и что только её душа могла петь так, как пели косцы в этом откликающемся на каждый их вздох берёзовом лесу.

Прелесть была в том, что это было как будто и не пение, а именно только вздохи, подъёмы молодой, здоровой, певучей груди. Пела одна грудь, как когда-то пелись песни только в России и с той непосредственностью, с той несравненной лёгкостью, естественностью, которая была свойственна в песне только русскому. Чувствовалось — человек так свеж, крепок, так наивен в неведении своих сил и талантов и так полон песнью, что ему нужно только легонько вздыхать, чтобы отзывался весь лес на ту добрую и ласковую, а порой дерзкую и мощную звучность, которой наполняли его эти вздохи.

Они подвигались, без малейшего усилия бросая вокруг себя косы, широкими полукругами обнажая перед собою поляны, окашивая, подбивая округ пней и кустов и без малейшего напряжения вздыхая, каждый по-своему, но в общем выражая одно, делая по наитию нечто единое, совершенно цельное, необыкновенно прекрасное. И прекрасны совершенно особой, чисто русской красотой были те чувства, что рассказывали они своими вздохами и полусловами вместе с откликающейся далью, глубиной леса.

Конечно, они «прощались, расставались» и с «родимой сторонушкой», и со своим счастьем, и с надеждами, и с той, с кем это счастье соединялось:

Ты прости-прощай, любезный друг,

И, родимая, ах да прощай, сторонушка! —

говорили, вздыхали они каждый по-разному, с той или иной мерой грусти и любви, но с одинаковой беззаботно-безнадёжной укоризной.

Ты прости-прощай, любезная, неверная моя,

По тебе ли сердце черней грязи сделалось! —

говорили они, по-разному жалуясь и тоскуя, по- разному ударяя на слова, и вдруг все разом сливались уже в совершенно согласном чувстве почти восторга перед своей гибелью, молодой дерзости перед судьбою и какого-то необыкновенного, всепрощающего великодушия, — точно встряхивали головами и кидали на весь лес:

Коль не любишь, не мил — бог с тобою,

Коли лучше найдёшь — позабудешь! —

и по всему лесу откликалось на дружную силу, свободу и грудную звучность их голосов, замирало и опять, звучно гремя, подхватывало:

Ах, коли лучше найдёшь — позабудешь,

Коли хуже найдёшь — пожалеешь!

В чём ещё было очарование этой песни, её неизбывная радость при всей её будто бы безнадёжности? В том, что человек всё-таки не верил, да и не мог верить, по своей силе и непочатости, в эту безнадёжность. «Ах, да все пути мне, молодцу, заказаны!» — говорил он, сладко оплакивая себя. Но не плачут сладко и не поют своих скорбей те, которым и впрямь нет нигде ни пути, ни дороги. «Ты прости-прощай, родимая сторонушка!» — говорил человек — и знал, что всё-таки нет ему подлинной разлуки с нею, с родиной, что, куда бы ни забросила его доля, всё будет над ним родное небо, а вокруг — беспредельная родная Русь, гибельная для него, балованного, разве только своей свободой, простором и сказочным богатством. «Закатилось солнце красное за тёмные леса, ах, все пташки приумолкли, все садились по местам!» Закатилось моё счастье, вздыхал он, тёмная ночь с её глушью обступает меня, — и всё-таки чувствовал: так кровно близок он с этой глушью, живой для него, девственной и преисполненной волшебными силами, что всюду есть у него приют, ночлег, есть чьё-то заступничество, чья-то добрая забота, чей-то голос, шепчущий: «Не тужи, утро вечера мудренее, для меня нет ничего невозможного, спи спокойно, дитятко!» — И из всяческих бед, по вере его, выручали его птицы и звери лесные, царевны прекрасные, премудрые и даже сама Баба-Яга, жалевшая его «по его младости». Были для него ковры-самолёты, шапки-невидимки, текли реки молочные, таились клады самоцветные, от всех смертных чар были ключи вечно живой воды, знал он молитвы и заклятия, чудодейные опять-таки по вере его, улетал из темниц, скинувшись ясным соколом, о сырую Землю-Мать ударившись, заступали его от лихих соседей и ворогов дебри дремучие, чёрные топи болотные, пески летучие — и прощал милосердный бог за все посвисты удалые, ножи острые, горячие…

Ещё одно, говорю я, было в этой песне — это то, что хорошо знали и мы и они, эти рязанские мужики, в глубине души, что бесконечно счастливы были мы в те дни, теперь уже бесконечно далёкие — и невозвратимые. Ибо всему свой срок, — миновала и для нас сказка: отказались от нас наши древние заступники, разбежались рыскучие звери, разлетелись вещие птицы, свернулись самобраные скатерти, поруганы молитвы и заклятия, иссохла Мать-Сыра-Земля, иссякли животворные ключи — и настал конец, предел божьему прощению.

Сказка-присказка про родной Урал

Евгений Пермяк

В этой сказке-присказке всякой разной чепушины хоть отбавляй. В забытые тёмные времена эту байку чей-то досужий язык породил да по свету пустил. Житьишко у неё было так себе. Маломальское. Кое-где она ютилась, кое-где до наших лет дожила и мне в уши попала.

Не пропадать же сказке-присказке! Куда-нибудь, кому-никому, может, и сгодится. Приживётся — пусть живёт. Нет — моё дело сторона. За что купил, за то и продаю.

Слушайте.

Вскорости, как наша земля отвердела, как суша от морей отделилась, зверями всякими, птицами населилась, из глубин земли, из степей прикаспинских золотой Змей-полоз выполз. С хрустальной чешуёй, с самоцветным отливом, огненным нутром, рудяным костяком, медным прожильем…

Задумал собою землю опоясать. Задумал и пополз от каспинских полуденных степей до полуночных холодных морей.

Больше тысячи вёрст полз как по струне, а потом вилять начал.

Осенью, видно, дело-то было. Круглая ночь застала его. Ни зги! Как в погребе. Заря даже не занимается.

Завилял полоз. От Усы-реки к Оби свернул и на Ямал было двинулся. Холодно! Он ведь как- никак из жарких, преисподних мест вышел. Влево пошёл. И прошёл сколько-то сотен вёрст, да увидел варяжские кряжи. Не приглянулись они, видно, полозу. И удумал он через льды холодных морей напрямки махнуть.

Махнуть-то махнул, только каким ни будь толстым лёд, а разве такую махину выдержит? Не выдержал. Треснул. Осел.

Тогда Змей дном моря пошёл. Ему что при неохватной-то толщине! Брюхом по морскому дну ползёт, а хребет поверх моря высится. Такой не утонет. Только холодно.

Как ни горяча огневая кровь у Змея-полоза, как ни кипит всё вокруг, а море всё-таки не лохань с водой. Не нагреешь.

Остывать начал полоз. С головы. Ну, а коли голову застудил — и тулову конец. Коченеть стал, а вскорости и вовсе окаменел.

Огневая кровь в нём нефтью стала. Мясо — рудами. Рёбра — камнем. Позвонки, хребты стали скалами. Чешуя — самоцветами. А всё прочее — всем, что только есть в земной глубине. От солей до алмазов. От серого гранита до узорчатых яшм и мраморов.

Годы прошли, века минули. Порос окаменевший великан буйным ельником, сосновым раздольем, кедровым весельем, лиственничной красой.

И никому не придёт теперь в голову, что горы когда-то живым Змеем-полозом были.

А годы шли да шли. Люди осели на склонах гор. Каменным Поясом назвали полоза. Опоясал всё- таки он как-никак нашу землю, хоть и не всю. А потому ему форменное имя дали, звонкое — Урал.

Откуда это слово взялось, сказать не могу. Только так его теперь все называют. Хоть и короткое слово, а много в себя вобрало, как Русь…

Собрание чудес

Константин Паустовский

У каждого, даже самого серьезного человека, не говоря, конечно, о мальчишках, есть своя тайная и немного смешная мечта. Была такая мечта и у меня, — обязательно попасть на Боровое озеро.

От деревни, где я жил в то лето, до озера было всего двадцать километров. Все отговаривали меня идти, — и дорога скучная, и озеро как озеро, кругом только лес, сухие болота да брусника. Картина известная!

— Чего ты туда рвёшься, на этот озер! — сердился огородный сторож Семён. — Чего не видал? Народ какой пошёл суетливый, хваткий, господи! Всё ему, видишь ли, надо своей рукой цопнуть, своим глазом высмотреть! А что ты там высмотришь? Один водоём. И более ничего!

— А ты там был?

— А на кой он мне сдался, этот озер! У меня других дел нету, что ли? Вот они где сидят, все мои дела! — Семён постучал кулаком по своей коричневой шее. — На загорбке!

Но я всё-таки пошёл на озеро. Со мной увязались двое деревенских мальчишек — Лёнька и Ваня.

Не успели мы выйти за околицу, как тотчас обнаружилась полная враждебность характеров Лёньки и Вани. Лёнька всё, что видел вокруг, прикидывал на рубли.

— Вот, глядите, — говорил он мне своим гугнивым голосом, — гусак идёт. На сколько он, по- вашему, тянет?

— Откуда я знаю!

— Рублей на сто, пожалуй, тянет, — мечтательно говорил Лёнька и тут же спрашивал: — А вот эта сосна на сколько потянет? Рублей на двести? Или на все триста?

— Счетовод! — презрительно заметил Ваня и шмыгнул носом. — У самого мозги на гривенник тянут, а ко всему приценивается. Глаза бы мои на него не глядели.

После этого Лёнька и Ваня остановились, и я услышал хорошо знакомый разговор — предвестник драки. Он состоял, как это и принято, только из одних вопросов и восклицаний.

— Это чьи же мозги на гривенник тянут? Мои?

— Небось не мои!

— Ты смотри!

— Сам смотри!

— Не хватай! Не для тебя картуз шили!

— Ох, как бы я тебя не толканул по-своему!

— А ты не пугай! В нос мне не тычь! Схватка была короткая, но решительная.

Лёнька подобрал картуз, сплюнул и пошёл, обиженный, обратно в деревню. Я начал стыдить Ваню.

— Это конечно! — сказал, смутившись, Ваня. — Я сгоряча подрался. С ним все дерутся, с Лёнькой. Скучный он какой-то! Ему дай волю, он на всё цены навешает, как в сельпо. На каждый колосок. И непременно сведёт весь лес, порубит на дрова. А я больше всего на свете боюсь, когда сводят лес. Страсть как боюсь!

— Это почему же?

— От лесов кислород. Порубят леса, кислород сделается жидкий, проховый. И земле уже будет не под силу его притягивать, подле себя держать. Улетит он во-он куда! — Ваня показал на свежее утреннее небо. — Нечем будет человеку дышать. Лесничий мне объяснял.

Мы поднялись по изволоку и вошли в дубовый перелесок. Тотчас нас начали заедать рыжие муравьи. Они облепили ноги и сыпались с веток за шиворот. Десятки муравьиных дорог, посыпанных песком, тянулись между дубами и можжевельником. Иногда такая дорога проходила, как по туннелю, под узловатыми корнями дуба и снова подымалась на поверхность. Муравьиное движение на этих дорогах шло непрерывно. В одну сторону муравьи бежали порожняком, а возвращались с товаром — белыми зёрнышками, сухими лапками жуков, мёртвыми осами и мохнатой гусеницей.

— Суета! — сказал Ваня. — Как в Москве. В этот лес один старик приезжает из Москвы за муравьиными яйцами. Каждый год. Мешками увозит. Это самый птичий корм. И рыбу на них хорошо ловить. Крючочек нужно махонький- махонький!

За дубовым перелеском, на опушке, у края сыпучей песчаной дороги стоял покосившийся крест с чёрной жестяной иконкой. По кресту ползли красные, в белую крапинку, божьи коровки.

Тихий ветер дул в лицо с овсяных полей. Овсы шелестели, гнулись, по ним бежала седая волна.

За овсяным полем мы прошли через деревню Полково. Я давно заметил, что почти все полковские крестьяне отличаются от окрестных жителей высоким ростом.

— Статный народ в Полкове! — говорили с завистью наши, заборьевские. — Гренадеры! Барабанщики!

В Полкове мы зашли передохнуть в избу к Василию Лялину — высокому красивому старику с пегой бородой. Седые клочья торчали в беспорядке в его чёрных косматых волосах.

Когда мы входили в избу к Лялину, он закричал:

— Головы пригните! Головы! Все у меня лоб о притолоку расшибают! Больно в Полкове высокий народ, а недогадливы,— избы ставят по низкому росту.

За разговором с Лялиным я, наконец, узнал, почему полковские крестьяне такие высокие.

— История! — сказал Лялин. — Ты думаешь, мы зря вымахали в вышину? Зря даже кузька-жучок не живёт. Тоже имеет своё назначение.

Ваня засмеялся.

— Ты смеяться погоди! — строго заметил Лялин. — Ещё мало учён, чтобы смеяться. Ты слушай. Был в России такой дуроломный царь — император Павел? Или не был?

— Был, — сказал Ваня. — Мы учили.

— Был да сплыл. А делов понаделал таких, что до сих пор нам икается. Свирепый был господин. Солдат на параде не в ту сторону глаза скосил, — он сейчас распаляется и начинает греметь: «В Сибирь! На каторгу! Триста шомполов!» Вот какой был царь! Ну и вышло такое дело, — полк гренадерский ему не угодил. Он и кричит: «Шагом марш в указанном направлении за тыщу вёрст! Походом! А через тыщу вёрст стать на вечный постой!» И показывает перстом направление. Ну, полк, конечно, поворотился и зашагал. Что сделаешь! Шагали-шагали три месяца и дошагали до этого места. Кругом лес непролазный. Одна дебрь. Остановились, стали избы рубить, глину мять, класть печи, рыть колодцы. Построили деревню и прозвали ее Полково, в знак того, что целый полк ее строил и в ней обитал. Потом, конечно, пришло освобождение, да солдаты прижились к этой местности, и, почитай, все здесь и остались. Местность, сам видишь, благодатная. Были те солдаты — гренадеры и великаны — наши пращуры. От них и наш рост. Ежели не веришь, езжай в город, в музей. Там тебе бумаги покажут. В них всё прописано. И ты подумай, — ещё бы две версты им прошагать и вышли бы к реке, там бы и стали постоем. Так нет, не посмели ослушаться приказа, — точно остановились. Народ до сих пор удивляется. «Чего это вы, говорят, полковские, вперлись в лес? Не было вам, что ли, места у реки? Страшенные, говорят, верзилы, а догадки в башке, видать, маловато». Ну, объяснишь им, как было дело, тогда соглашаются. «Против приказа, говорят, не попрёшь! Это факт!»

— Великий лес! — вздохнул Лялин. — Ветер задует, и загудят эти сосны, как колокола.

Потом сосны сменились берёзами, и за ними блеснула вода.

— Боровое? — спросил я.

— Нет. До Борового ещё шагать и шагать. Это Ларино озерцо. Пойдём, поглядишь в воду, засмотришься.

Вода в Ларином озерце была глубокая и прозрачная до самого дна. Только у берега она чуть вздрагивала, — там из-под мхов вливался в озерцо родник. На дне лежало несколько тёмных больших стволов. Они поблёскивали слабым и тёмным огнём, когда до них добиралось солнце.

— Чёрный дуб, — сказал Лялин. — Морёный, вековой. Мы один вытащили, только работать с ним трудно. Пилы ломает. Но уж ежели сделаешь вещь — скалку или, скажем, коромысло, — так навек! Тяжёлое дерево, в воде тонет.

Солнце блестело в тёмной воде. Под ней лежали древние дубы, будто отлитые из чёрной стали. А над водой, отражаясь в ней жёлтыми и лиловыми лепестками, летали бабочки.

Лялин вывел нас на глухую дорогу.

— Прямо ступайте, — показал он, — покамест не упрётесь в мшары, в сухое болото. А по мшарам пойдёт тропка до самого озера. Только сторожко идите, — там колков много.

Он попрощался и ушёл. Мы пошли с Ваней по лесной дороге. Лес делался всё выше, таинственней и темнее. На соснах застыла ручьями золотая смола.

Сначала были ещё видны колеи, давным-давно поросшие травой, но потом они исчезли, и розовый вереск закрыл всю дорогу сухим весёлым ковром.

Дорога привела нас к невысокому обрыву. Под ним расстилались мшары — густое и прогретое до корней берёзовое и осиновое мелколесье. Деревца тянулись из глубокого мха. По мху то тут, то там были разбросаны мелкие жёлтые цветы и валялись сухие ветки с белыми лишаями.

Через мшары вела узкая тропа. Она обходила высокие кочки.

В конце тропы чёрной синевой светилась вода — Боровое озеро.

Мы осторожно пошли по мшарам. Из-под мха торчали острые, как копья, колки, — остатки берёзовых и осиновых стволов. Начались заросли брусники. Одна щёчка у каждой ягоды — та, что повёрнута к югу, — была совсем красная, а другая только начинала розоветь.

Тяжёлый глухарь выскочил из-за кочки и побежал в мелколесье, ломая сушняк.

Мы вышли к озеру. Трава выше пояса стояла по его берегам. Вода поплёскивала в корнях старых деревьев. Из-под корней выскочил дикий утёнок и с отчаянным писком побежал по воде.

Вода в Боровом была чёрная, чистая. Острова белых лилий цвели на воде и приторно пахли. Ударила рыба, и лилии закачались.

— Вот благодать! — сказал Ваня. — Давайте будем здесь жить, пока не кончатся наши сухари.

Я согласился.

Мы пробыли на озере два дня.

Мы видели закаты и сумерки и путаницу растений, возникавшую перед нами в свете костра. Мы слышали крики диких гусей и звуки ночного дождя. Он шёл недолго, около часа, и тихо позванивал по озеру, будто протягивал между чёрным небом и водой тонкие, как паутина, дрожащие струнки.

Вот и всё, что я хотел рассказать.

Но с тех пор я никому не поверю, что есть на нашей земле места скучные и не дающие никакой пищи ни глазу, ни слуху, ни воображению, ни человеческой мысли.

Только так, исследуя какой-нибудь клочок нашей страны, можно понять, как она хороша и как мы сердцем привязаны к каждой её тропинке, роднику и даже к робкому попискиванию лесной пичуги.

óõòáíóëáñ ëòåðïóôø

ÇÒÕÚÉÎÓËÁÑ ÌÅÇÅÎÄÁ Ï ÌÀÂ×É Ë ÒÏÄÉÎÅ

íÎÏÇÏ ÌÅÔ ÎÁÚÁÄ ×ÏÚÌÅ ÎÅÂÏÌØÛÏÇÏ ÇÒÕÚÉÎÓËÏÇÏ ÇÏÒÏÄÁ óÕÒÁÍÉ ÒÏÓÌÁ ×ÙÓÏËÁÑ ÞÉÎÁÒÁ. óÔ×ÏÌ ÅÅ ÂÙÌ ÏÂÕÇÌÅÎ, ×ÅÔËÉ ÐÏÌÏÍÁÎÙ. îÅÍÁÌÏ ÇÏÒÑ ÐÏ×ÉÄÁÌÏ ÎÁ Ó×ÏÅÍ ×ÅËÕ ÓÔÁÒÏÅ ÄÅÒÅ×Ï. ôÒÕÄÎÏ ÐÒÉÈÏÄÉÌÏÓØ × ÔÅ ×ÒÅÍÅÎÁ ÖÉÔÅÌÑÍ ÇÏÒÏÄÁ: ÔÏ Ó ÏÄÎÏÊ, ÔÏ Ó ÄÒÕÇÏÊ ÓÔÏÒÏÎÙ ÐÏÄÂÉÒÁÌÉÓØ Ë ÎÉÍ ×ÒÁÇÉ. çÒÕÚÉÎÓËÉÅ ÖÅÎÝÉÎÙ, ÎÁÓÐÅÈ ÕËÕÔÁ× ÍÁÌÅÎØËÉÈ ÄÅÔÅÊ, ÂÅÎÇÁÌÉ Ó ÎÉÍÉ × ÇÏÒÙ, Á ÍÕÖÞÉÎÙ, ÅÓÌÉ ÄÁÖÅ ÉÈ ÂÙÌÏ ÏÞÅÎØ ÍÁÌÏ, ÂÒÁÌÉ ÏÒÕÖÉÅ É ÛÌÉ ÎÁ×ÓÔÒÅÞÕ ÖÅÓÔÏËÉÍ ÞÕÖÅÚÅÍÃÁÍ.

÷ÒÁÇÉ ×ÙÔÁÐÔÙ×ÁÌÉ ÐÏÌÑ, ÖÇÌÉ ÄÏÍÁ, ÕÇÏÎÑÌÉ ÓËÏÔ. îÅ ÏÄÎÁÖÄÙ ÏÎÉ ÄÏÔÌÁ ÓÖÉÇÁÌÉ óÕÒÁÍÉ, É ÎÅ ÏÄÎÁÖÄÙ ÇÏÒÏÄ ÓÎÏ×Á ÐÏÄÎÉÍÁÌÓÑ ÉÚ ÐÅÐÌÁ. á ÖÅÎÝÉÎÙ É ÄÅÔÉ ×ÓÅ ÔÁË ÖÅ ÏÐÌÁËÉ×ÁÌÉ ÐÁ×ÛÉÈ × ÎÅÒÁ×ÎÏÍ ÂÏÀ ×ÏÉÎÏ×. é ÎÅ ÂÙÌÏ Õ ÖÉÔÅÌÅÊ óÕÒÁÍÉ ÉÎÏÊ ÚÁÝÉÔÙ, ËÒÏÍÅ ÓÔÁÒÏÊ ÞÉÎÁÒÙ: Ó ÅÅ ×ÙÓÏËÏÊ ×ÅÒÛÉÎÙ ÍÏÖÎÏ ÂÙÌÏ ÚÁÒÁÎÅÅ ÚÁÍÅÔÉÔØ ÐÒÉÂÌÉÖÅÎÉÅ ×ÒÁÇÁ. ó ÎÅËÏÔÏÒÙÈ ÐÏÒ Õ ÐÏÄÎÏÖÉÑ ÄÅÒÅ×Á ×ÙÒÏÓÌÁ ÂÅÄÎÁÑ ÈÉÖÉÎÁ. ÷ ÎÅÊ ÐÏÓÅÌÉÌÓÑ ÓÏÇÂÅÎÎÙÊ ÇÏÄÁÍÉ ÓÅÄÏÂÏÒÏÄÙÊ ÞÅÌÏ×ÅË.
îÉ ÏÄÎÁ ÄÕÛÁ ÎÅ ÚÎÁÌÁ, ËÔÏ ÏÎ É ÏÔËÕÄÁ ÐÒÉÛÅÌ. óÌÅÄÙ ÃÅÐÅÊ ÂÙÌÉ ÎÁ ÅÇÏ ÒÕËÁÈ, ÓÌÅÄÙ ËÎÕÔÁ — ÎÁ ÓÐÉÎÅ, ÇÌÕÂÏËÉÅ ÛÒÁÍÙ ÐÒÑÔÁÌÉÓØ × ÍÏÒÝÉÎÁÈ ÌÉÃÁ. é ÌÉÛØ ×ÚÇÌÑÄ ÏÓÔÁ×ÁÌÓÑ ÏÇÎÅÎÎÙÍ É ÚÏÒËÉÍ.

÷ÏÚÍÏÖÎÏ, ËÔÏ-ÎÉÂÕÄØ ÉÚ ÓÔÁÒÉËÏ× É ×ÓÐÏÍÎÉÌ ÂÙ ÅÇÏ, ÎÏ × ÔÅ ÔÒÕÄÎÙÅ ×ÒÅÍÅÎÁ ÎÅÍÎÏÇÉÅ ÄÏÓÔÉÇÁÌÉ ÓÔÁÒÏÓÔÉ, É ÎÁ ÓÕÒÁÍÓËÏÊ ÚÅÍÌÅ ÖÉÌÉ ÕÖÅ ×ÎÕËÉ É ÐÒÁ×ÎÕËÉ ÐÒÅÖÎÉÈ ×ÏÉÎÏ×. ðÒÉÛÅÌÅà ÂÙÌ ×ÅÌÉËÏÄÕÛÅÎ É ÏÓÍÏÔÒÉÔÅÌÅÎ, É ÓÌÁ×Á ÍÕÄÒÅÃÁ ÐÒÏÞÎÏ ÕÔ×ÅÒÄÉÌÁÓØ ÚÁ ÎÉÍ.

ïÄÎÁÖÄÙ ÓÔÁÒÙÊ ÍÕÄÒÅà ÓËÁÚÁÌ ÖÉÔÅÌÑÍ óÕÒÁÍÉ: «òÁÚ×Å ÐÏÍÏÝÎÉË ÈÒÁÂÒÏÍÕ ÞÉÎÁÒÁ? îÅ Ó ×ÅÔÏË ÄÅÒÅ­×Á, Á ÓÏ ÓÔÏÒÏÖÅ×ÙÈ ÂÁÛÅÎ ÍÏÇÕÞÅÊ ËÒÅÐÏÓÔÉ ÄÏÌÖÎÙ ÓÌÅÄÉÔØ ×Ù ÚÁ ÐÒÉÂÌÉÖÅÎÉÅÍ ×ÒÁÇÁ. åÇÏ ÎÕÖÎÏ ×ÓÔÒÅÞÁÔØ ÌÉÃÏÍ Ë ÌÉÃÕ É Ó ×ÙÓÏËÉÈ ÓÔÏÎ ÚÁÂÒÁÓÙ×ÁÔØ ÇÏÒÑÝÅÊ ÓÍÏÌÏÊ É ËÁÍÎÑÍÉ».

é ÎÁÒÏÄ ÓÏÇÌÁÓÉÌÓÑ Ó ÍÕÄÒÅÃÏÍ. ëÒÅÐÏÓÔØ ÒÅÛÉÌÉ ÓÔÒÏÉÔØ ÎÁ ÇÏÒÅ, ÞÔÏÂÙ ÅÝÅ ÔÒÕÄÎÅÅ ÂÙÌÏ ÄÏÂÒÁÔØÓÑ ×ÒÁÇÕ ÄÏ ÅÅ ÎÅÐÒÉÓÔÕÐÎÙÈ ÓÔÅÎ. òÁÂÏÔÁÌÉ ×ÓÅ ÖÉÔÅÌÉ ÇÏÒÏÄÁ. ëÁÖÄÙÊ, ËÔÏ ÓÐÕÓËÁÌÓÑ × ÄÏÌÉÎÕ, ×ÏÚ×ÒÁÝÁÌÓÑ, ÔÏÌËÁÑ ×ÐÅÒÅÄÉ ÓÅÂÑ ËÁÍÅÎØ. üÔÉ ËÁÍÎÉ ÇÏ×ÏÒÌÉ×ÁÑ ÒÅÞËÁ ÐÒÉÇÏÎÑÌÁ Ó ×ÙÓÏ­ËÉÈ ×ÅÒÛÉÎ, ËÁË ÐÁÓÔÕÈ ÇÏÎÉÔ Ó ÌÅÔÎÅÇÏ ÐÁÓÔÂÉÝÁ Ï×ÅÞØÀ ÏÔÁÒÕ.

ûÌÉ ÎÅÄÅÌÉ, ÍÅÓÑÃÙ… ëÒÅÐÏÓÔØ ÂÙÌÁ ÕÖÅ ÐÏÞÔÁ ÄÏÓÔ­ÒÏÅÎÁ, ËÁË ×ÄÒÕÇ ÏÂÒÕÛÉÌÁÓØ ÏÄÎÁ ÉÚ ÓÔÅÎ. ëÁÍÎÉ Ó ÇÒÏÈÏÔÏÍ ÍÞÁÌÉÓØ × ÄÏÌÉÎÕ, É ÇÏÒÁ ÓÔÏÎÁÌÁ É ÇÕÄÅÌÁ ÐÏÄ ÉÈ ÔÑÖËÉÍÉ ÕÄÁÒÁÍÉ. é ÏÐÑÔØ ÍÕÖÞÉÎÙ, ÖÅÎÝÉÎÙ, ÄÅÔÉ ÐÏÄÎÉÍÁÌÉÓØ × ÇÏÒÕ, ÔÏÌËÁÑ ËÁÍÎÉ ×ÐÅÒÅÄÉ ÓÅÂÑ. óÔÅÎÕ ×ÏÚÄ×ÉÇÌÉ ÓÎÏ×Á, ÎÏ ÏÎÁ ÓÎÏ×Á ÏÂÒÕÛÉÌÁÓØ, É ÔÁË ÎÅÓËÏÌØËÏ ÒÁÚ.

íÎÏÇÉÅ ÌÀÄÉ ÓÔÕÞÁÌÉÓØ × ÔÅ ÄÎÉ × ÈÉÖÉÎÕ ÓÔÁÒÏÇÏ ÍÕÄÒÅÃÁ.

— ÷ÒÁÇÏ× ÔÕÞÉ,— ÇÏ×ÏÒÉÌÉ ÏÄÎÉ. — üÔÏ ÏËÅÁÎ, × ËÏÔÏÒÏÍ ×ÓÅ ÍÙ ÚÁÈÌÅÂÎÅÍÓÑ. òÁÚ×Å ÐÏÄ ÓÉÌÕ ÍÁÌÅÎØËÏÊ ËÒÅÐÏÓÔÉ ÓÄÅÒÖÁÔØ ÎÁÐÏÒ ÏËÅÁÎÁ?

— ìÕÞÛÅ ÓÏ×ÓÅÍ ÕÊÔÉ ÏÔÓÀÄÁ, — ÇÏ×ÏÒÉÌÉ ÄÒÕÇÉÅ.— çÄÅ-ÎÉÂÕÄØ ÍÙ ÎÁÊÄÅÍ ÕÇÏÌÏË, ÞÔÏÂÙ ÓÐÒÑÔÁÔØÓÑ ÏÔ ÚÌÁ.

— ðÏËÁ ÎÁ ÚÅÍÌÅ ÅÓÔØ ÚÌÏ, ÏÔ ÎÅÇÏ ÎÉËÕÄÁ ÎÅ ÓÐÒÑÞÅÛØÓÑ, — ÏÔ×ÅÞÁÌ ÓÔÁÒÙÊ ÍÕÄÒÅÃ. — úÌÏ ÎÕÖÎÏ ÏÄÏÌÅÔØ, Á ÎÅ ÂÅÖÁÔØ ÏÔ ÎÅÇÏ.

— ôÁË ÐÏÞÅÍÕ ÖÅ ÔÙ ÎÅ ÎÁÕÞÉÛØ ÎÁÓ, ËÁË ÄÏÓÔÒÏÉÔØ ËÒÅÐÏÓÔØ? éÌÉ ÔÙ ÂÅÓÓÉÌÅÎ, ÓÔÁÒÉË, ËÁË É ×ÓÅ ÍÙ?

— îÅÔ, Ñ ÚÎÁÀ, ËÁË ÄÏÓÔÒÏÉÔØ ËÒÅÐÏÓÔØ, — ÍÅÄÌÅÎÎÏ ÓËÁÚÁÌ ÍÕÄÒÅÃ. — îÁÄÏ ÎÁÊÔÉ ÖÅÎÝÉÎÕ — ÍÁÔØ ÅÄÉÎÓÔ×ÅÎÎÏÇÏ ÓÙÎÁ, É ÀÎÏÛÕ — ÅÄÉÎÓÔ×ÅÎÎÏÇÏ ÓÙÎÁ Õ ÍÁÔÅÒÉ. àÎÏÛÕ ÎÕÖÎÏ ÚÁÍÕÒÏ×ÁÔØ × ÓÔÅÎÕ. ôÏÇÄÁ ËÒÅÐÏÓÔØ ÂÕÄÅÔ ÓÔÏÑÔØ ×ÅËÁ. îÏ ÎÁÄÏ, ÞÔÏÂÙ ÍÁÔØ ÏÔÄÁÌÁ ÓÙÎÁ ÄÏÂÒÏ×ÏÌØÎÏ É ÞÔÏÂÙ ÀÎÏÛÁ ÎÅ ÄÒÏÇÎÕÌ ÐÅÒÅÄ ÌÉÃÏÍ ÓÍÅÒÔÉ. üÔÉ ÌÀÄÉ ÐÅÒÅÄÁÄÕÔ ÓÔÅÎÅ Ó×ÏÀ ÓÔÏÊËÏÓÔØ.

÷ÓËÏÒÅ ×ÅÓØ ÇÏÒÏÄ ÕÚÎÁÌ Ï ÓÌÏ×ÁÈ ÍÕÄÒÅÃÁ, É ÓÒÁÚÕ ÖÅ ÔÒÉ ÍÁÔÅÒÉ ÐÒÉ×ÅÌÉ Ó×ÏÉÈ ÅÄÉÎÓÔ×ÅÎÎÙÈ ÓÙÎÏ×ÅÊ. éÚ ÎÉÈ ×ÙÂÒÁÌÉ ÏÄÎÕ: ÖÅÎÝÉÎÕ, Õ ËÏÔÏÒÏÊ, ËÒÏÍÅ ÓÙÎÁ, ËÒÁÓÉ×Ï­ÇÏ ÍÁÌØÞÉËÁ ÐÏ ÉÍÅÎÉ úÕÒÁÂ, ÎÅ ÏÓÔÁÌÏÓØ ÎÁ Ó×ÅÔÅ ÎÉ ÏÄÎÏÇÏ ÂÌÉÚËÏÇÏ ÞÅÌÏ×ÅËÁ.

úÕÒÁ ÏÂÎÑÌ ÍÁÔØ, ÌÉÃÏ ËÏÔÏÒÏÊ ÐÏÞÅÒÎÅÌÏ ÚÁ ÏÄÎÕ ÎÏÞØ, ÐÏËÌÏÎÉÌÓÑ ÅÊ ÚÁ ×ÓÅ, ÞÔÏ ÏÎÁ ÄÌÑ ÎÅÇÏ ÓÄÅÌÁÌÁ, É Õ×ÅÒÅέÎÏ, ÓÐÏËÏÊÎÏ ÐÏÛÅÌ × ÓÔÏÒÏÎÕ ËÒÅÐÏÓÔÉ. õ ÐÏ×ÏÒÏÔÁ ÄÏÒÏÇÉ úÕÒÁ ÚÁÍÅÄÌÉÌ ÛÁÇ, ÎÏ ÎÅ ÏÂÅÒÎÕÌÓÑ. ïÎ ÐÏÎÑÌ, ÞÔÏ, ÅÓÌÉ ÏÇÌÑÎÅÔÓÑ, ÛÁÇÉ ÅÇÏ ÕÖÅ ÎÅ ÂÕÄÕÔ ÔÁËÉÍÉ Õ×ÅÒÅÎÎÙÍÉ. é ÏÎ ÚÎÁÌ, ÞÔÏ ÎÉËÔÏ ÎÅ ÄÏÌÖÅÎ ×ÉÄÅÔØ ÓÌÅÚ ÎÁ ÇÌÁÚÁÈ ×ÏÉÎÁ, ÅÓÌÉ ×ÏÉÎ ÉÄÅÔ ÎÁ ÐÏÄ×ÉÇ.

ìÀÄÉ ÍÏÌÞÁ ÖÄÁÌÉ. ëÏÇÄÁ úÕÒÁ ×ÓÔÁÌ × ÐÒÏÌÏÍ ÓÔÅÎÙ, ÌÀÄÉ ÎÁÞÁÌÉ ÐÏÄËÁÔÙ×ÁÔØ ËÁÍÎÉ É ËÌÁÓÔØ ÉÈ ×ÏËÒÕÇ ÎÅÇÏ. á ÎÁ ÇÏÒÕ × ÜÔÏ ×ÒÅÍÑ ÎÅ ÓÐÅÛÁ ÐÏÄÎÉÍÁÌÓÑ ÓÏÇÂÅÎÎÙÊ ÓÅÄÏÂÏÒÏÄÙÊ ÞÅÌÏ×ÅË ÓÏ ÓÌÅÄÁÍÉ ÃÅÐÅÊ ÎÁ ÒÕËÁÈ É ÇÌÕÂÏËÉÍÉ ÛÒÁÍÁÍÉ, ÐÒÑÔÁ×ÛÉÍÉÓÑ × ÍÏÒÝÉÎÁÈ ÌÉÃÁ. ÷ÏÔ ÏÎ ÏÇÌÑ­ÄÅÌ ÚÏÒËÉÍ ÏÇÎÅÎÎÙÍ ×ÚÇÌÑÄÏÍ ÒÁÂÏÔÁ×ÛÉÈ É ÏÂÒÁÔÉÌÓÑ Ë ÍÁÔÅÒÉ úÕÒÁÂÁ, ËÏÔÏÒÁÑ ÐÏÍÏÇÁÌÁ ÄÒÕÇÉÍ ÖÅÎÝÉÎÁÍ ÏÞÉÝÁÔØ ËÁÍÎÉ:

— ëÁË ÖÅ ÔÙ ÒÅÛÉÌÁÓØ ÏÔÄÁÔØ ÅÄÉÎÓÔ×ÅÎÎÏÇÏ ÒÅÂÅÎËÁ? ôÙ ÓÔÁÒÅÅÛØ. ëÔÏ ÂÕÄÅÔ ÐÏÍÏÇÁÔØ ÔÅÂÅ? ëÔÏ ÐÏÄÄÅÒÖÉÔ Ô×ÏÀ ÓÔÁÒÏÓÔØ?

— îÉËÔÏ ÎÅ ÓÍÅÅÔ ÓÐÒÁÛÉ×ÁÔØ Õ ÍÅÎÑ, ËÁË Ñ ÒÅÛÉÌÁÓØ ÎÁ ÜÔÏ É ÞÔÏ ÂÕÄÅÔ ÓÏ ÍÎÏÊ ÐÏÓÌÅ,— ÇÏÒÄÏ ÏÔ×ÅÔÉÌÁ ÖÅÎÝÉÎÁ. — á Õ ÓÙÎÁ ÍÏÅÇÏ ÅÓÔØ ÄÒÕÇÁÑ ÍÁÔØ — òÏÄÉÎÁ. üÔÏ ÏÎÁ ÓÅÇÏÄÎÑ ÐÏÚ×ÁÌÁ ÅÇÏ…

íÕÄÒÅÃ ÓÐÒÏÓÉÌ ÍÁÌØÞÉËÁ:

— úÕÒÁÂ, ÐÒÉÓÌÕÛÁÊÓÑ Ë Ó×ÏÅÍÕ ÓÅÒÄÃÕ. îÅÔ ÌÉ × ÎÅÍ ÓÔÒÁÈÁ?

— óÔÒÁÈÁ ÎÅÔ ×Ï ÍÎÅ, — ÏÔ×ÅÔÉÌ ÍÁÌØÞÉË. — ó ÄÅÔÓÔ×Á Ñ ÖÄÁÌ ÄÎÑ, ËÏÇÄÁ ÓÍÏÇÕ ÓÔÁÔØ ×ÏÉÎÏÍ É ÚÁÝÉÔÎÉËÏÍ Ó×ÏÅÇÏ ÎÁÒÏÄÁ. üÔÏÔ ÄÅÎØ ÎÁÓÔÁÌ. çÏÒÄÏÓÔØ ÞÕ×ÓÔ×ÕÀ Ñ, Á ÎÅ ÓÔÒÁÈ.

ôÏÇÄÁ ÍÕÄÒÅà ÖÅÓÔÏÍ ÏÓÔÁÎÏ×ÉÌ ÌÀÄÅÊ, ËÏÔÏÒÙÅ ÓÏÂÉÒÁÌÉÓØ ÚÁËÒÙÔØ úÕÒÁÂÁ ËÁÍÎÑÍÉ.

— öÉÔÅÌÉ óÕÒÁÍÉ, ÇÒÕÚÉÎÙ,— ÓËÁÚÁÌ ÍÕÄÒÅÃ. — îÅÕÖÅÌÉ ÓÔÒÁÈ ÉÌÉ ÏÔÞÁÑÎÉÅ ÍÏÇÕÔ Ï×ÌÁÄÅÔØ ÌÀÄØÍÉ, ÐÏËÁ ÖÉ×ÕÔ ÓÒÅÄÉ ÎÉÈ ÔÁËÉÅ ÍÁÔÅÒÉ É ÔÁËÉÅ ÓÙÎÏ×ØÑ? ïÔÐÕÓÔÉÔÅ ÍÁÌØÞÉËÁ É ÓÔÒÏÊÔÅ ÓÔÅÎÕ. ðÕÓÔØ ÄÅÓÑÔØ ÒÁÚ ÏÎÁ ÏÂÒÕÛÉÔÓÑ, ÎÏ ÎÁ ÏÄÉÎÎÁÄÃÁÔÙÊ ×Ù ×ÓÅ-ÔÁËÉ ÅÅ ×ÏÚÄ×ÉÇÎÅÔÅ.

óÎÏ×Á ÂÅÚ ÕÓÔÁÌÉ ×ÔÁÓËÉ×ÁÌÉ ÓÕÒÁÍÃÙ ÎÁ ÇÏÒÕ ÔÑÖÅÌÙÅ ËÁÍÎÉ, É úÕÒÁ ÒÁÂÏÔÁÌ ÉÍÅÅÔÅ ÓÏ ×ÓÅÍÉ. ôÅÐÅÒØ ÌÀÄÉ ÓÍÅÑÌÉÓØ É ÐÅÌÉ, É Ú×ÏÎÞÅ ×ÓÅÈ ÄÒÕÇÉÈ Ú×ÕÞÁÌ ÀÎÙÊ ÇÏÌÏÓ úÕÒÁÂÁ. íÎÏÇÏ ×ÅËÏ× ÐÒÏÛÌÏ Ó ÔÅÈ ÐÏÒ. äÁ×ÎÏ ÏÂÒÕÛÉÌÁÓØ óÕÒÁÍÓËÁÑ ËÒÅÐÏÓÔØ. îÏ ÄÏ ÓÉÈ ÐÏÒ ÎÅÐÏËÏÌÅÂÉÍÏ ÓÔÏÉÔ ÏÄÎÁ ÉÚ ÅÅ ÓÔÅÎ — ÔÁ ÓÔÅÎÁ, ËÏÔÏÒÕÀ ÔÒÕÄÎÅÅ ×ÓÅÇÏ ÂÙÌÏ ÐÏÓÔÒÏÉÔØ.

÷ÏÐÒÏÓÙ É ÚÁÄÁÎÉÑ Ë ÌÅÇÅÎÄÅ:

• ëÁË ÕÍÅÎÉÅ ÌÀÂÉÔØ Ó×ÏÀ òÏÄÉÎÕ ÐÏÍÏÇÁÅÔ ÞÅÌÏ×ÅËÕ × ÖÉÚÎÉ? þÔÏ ÜÔÏ ÞÕ×ÓÔ×Ï ÄÁÅÔ ÞÅÌÏ×ÅËÕ?

• þÔÏ ÏÂÝÅÇÏ ÍÅÖÄÕ òÏÄÉÎÏÊ É ÍÁÔÅÒØÀ?

• ëÁËÉÍ ÄÏÌÖÅÎ ÂÙÔØ ÞÅÌÏ×ÅË, ÞÔÏÂÙ ÏÎ ÏÔÎÏÓÉÌÓÑ Ë òÏÄÉÎÅ, ËÁË Ë ÍÁÔÅÒÉ?

• ëÁË ×Ù ÐÏÎÉÍÁÅÔÅ ÓÌÏ×Á: «ÂÙÔØ × ÄÏÌÇÕ ÐÅÒÅÄ òÏÄÉÎÏÊ»?

• þÔÏ ×Ù ÂÏÌØÛÅ ×ÓÅÇÏ ÖÅÌÁÅÔÅ ÄÌÑ Ó×ÏÅÊ òÏÄÉÎÙ?

• åÓÌÉ ÂÙ ×Ù ÂÙÌÉ ÕÞÉÔÅÌÅÍ, ËÁË ÂÙ ×Ù ×ÏÓÐÉÔÙ×ÁÌÉ × Ó×ÏÉÈ ÕÞÅÎÉËÁÈ ÌÀÂÏ×Ø Ë òÏÄÉÎÅ?

—

÷ÓÅÇÏ ×ÁÍ ÓÁÍÏÇÏ ÄÏÂÒÏÇÏ

óËÁÚÏÞÎÉÃÁ íÁÒÉÑ

e-mail: moral_education@mail.ru

äÏÂÒÏ ÐÏÖÁÌÏ×ÁÔØ ÎÁ ÎÁÛ ÓÁÊÔ äÏÂÒÙÅóËÁÚËÉ.ÒÕ
(ÄÅÔÓËÁÑ ÌÉÔÅÒÁÔÕÒÁ: Á×ÔÏÒÓËÉÅ É ÎÁÒÏÄÎÙÅ ÓËÁÚËÉ)

http://www.dobrieskazki.ru/
http://www.KindBook.com

äÏÂÒÙÅóËÁÚËÉ.ÒÕ — 
íéò äïâòùè é íõäòùè óëáúïë