Сказки пушкина рассказывать с увлечением радостно приветствуя

Пояснение.15.1 От того, как человек говорит, зависит его восприятие окружающими: какое впечатление он произведет, как будут восприниматься его слова, добьется ли он преследуемых целей. Наша речь — это показатель нашей культуры или бескультурья, нашей духовности или бездуховности, нашего внутреннего богатства или нищеты.Одним из средств привлекательности собеседника является выразительность его речи, которая невозможна без владения нормами культуры речи. Чувство языка, умение правильно построить высказывание, употребить то или иное выражение или слово нужно в себе воспитывать. Именно о необходимости грамотного владения языком говорил В.В. Виноградов: «Смешение или соединение выражений, принадлежащих к разным стилям литературного языка, в составе художественного произведения должно быть внутренне оправдано или мотивировано».Подтверждение слов В.В. Виноградова находим в тексте Альберта Лиханова. Так, в диалогах ребят, увлекшихся чтением произведений А.С. Пушкина, можно проследить смешение слов и выражений разных стилей (предложения 11—15): рядом используются просторечные выражения и даже жаргонизмы и слова высокого художественного стиля. Конечно, подобные фразы (Как ты вчера до дому довлачился? (12)В обитель дальнюю?) выглядят нелепо, и только спустя годы рассказчик понимает это. Вместе с тем, уместным является употребление высокопарной пушкинской фразы в момент, когда герой узнает о продвижении наших войск по линии фронта: (20)Вострепещи, тиран! (21)Уж близок час паденья! Упо-требление этого афоризма подчеркивает радость детей за победу русской армии и неминуемом часе расплаты с фашизмом. Таким образом, на примере приведенного текста подтверждается высказывание выдающегося лингвиста В. В. Виноградова о необходимости владения литературными нормами.
15.2 Приведённый фрагмент текста Альберта Лиханова раскрывает трепетное отношение рассказчика к поэзии Пушкина. До конца не осознавая магическую силу стихов великого поэта, мальчишки увлеклись ими самозабвенно, впитывая всё то прекрасное и высокое, что таит в себе поэзия. Как же влияли книги А. С. Пушкина на героев?Находясь под властью волшебных слов, до конца ещё, возможно, и не понятых, мальчики оказались в плену искусства. Они были счастливы возможностью прикоснуться к великому. Вот почему ребята старались говорить словами Пушкина даже тогда, когда это было не совсем уместно. Они словно обрели нового друга — Пушкина, к которому прислушивались и которому стремились подражать. Пушкинские образы так захватили мальчиков, что во время большой радости от победы нашей армии на фронте Вовка заговорил «стихами»: «Вострепещи, тиран! Уж близок час паденья!» (предложения номер 19—20). Мальчишки были счастливы своим увлечением. Это особенно значимо, ведь кругом война, разруха. Значит, поэзия может лечить раны, помогает легче переживать трудности? Значит, действительно, «стихи Пушкина обладают … волшебным умением, что волнуют нас образы и видения, слагаемые из слов, и что мы переживаем одно из самых счастливых мгновений, которые даруются человеку».
15.3 Драгоценными можно считать те книги, которые становятся путеводной звездой читателя, на всю жизнь определяют его идеалы, формируют его мировоззрение, укрепляют фундамент духовной жизни. Хорошо, если в жизни тебе пришлось иметь дело именно с такими книгами, если у тебя есть книги, к которым хочется возвращаться вновь и вновь, чтобы напитаться уже пережитым и получить новые впечатления. Находясь под властью волшебных слов, до конца ещё, возможно, и не понятых, герои Альберта Лиханова оказались в плену искусства. Вот почему ребята старались говорить словами Пушкина даже тогда, когда это было не совсем уместно. Они словно обрели нового друга — Пушкина, к которому прислушивались и которому стремились подражать. Пушкинские образы так захватили мальчиков, что во время большой радости от победы нашей армии на фронте Вовка заговорил «стихами»: «Вострепещи, тиран! Уж близок час паденья!» (предложения номер 19—20). Мальчишки были счастливы своим увлечением. Это особенно значимо, ведь кругом война, разруха. Поэзия Пушкина стала той драгоценностью, которая обратилась для них путеводной звездой. Среди своих драгоценных книг я бы назвала «Капитанскую дочку» Пушкина. Эта книга научила меня видеть подлость, отличать истинное достоинство от показухи, стремиться быть человеком чести в любых ситуациях. На меня произвели сильное впечатление смелость и бесстрашие Петра Гринёва, самоотверженность Маши Мироновой, свободолюбие Пугачёва. К этой книге хочется возвращаться, как к добрым друзьям, советоваться с её героями. Пристальное внимание в наш век компьютеризации и всемогущего интернета всё же должны заслуживать книги, особенно в детстве, ведь от того, на каком фундаменте будет закладываться дом, зависит прочность всего строения. Пусть этим фундаментом станут добрые и поучительные книги.

Как Вы понимаете значение выражения ДРАГОЦЕННЫЕ КНИГИ? Сформулируйте и прокомментируйте
данное Вами определение. Напишите сочинение-рассуждение на тему «Что такое драгоценные книги», взяв в качестве тезиса данное Вами определение.
Аргументируя свой тезис, приведите 2 (два) примера-аргумента, подтверждающих Ваши рассуждения: один пример-аргумент приведите из прочитанного текста, а второй – из Вашего жизненного опыта.
Объём сочинения должен составлять не менее 70 слов.
Если сочинение представляет собой пересказанный или полностью переписанный исходный текст без каких бы то ни было комментариев, то такая работа оценивается нулём баллов.
Сочинение пишите аккуратно, разборчивым почерком.
Текст 1.
(1)Вовка примчался через десять минут. (2)На моём столе лежал раскрытый том Пушкина. (3)Такую толстенную книгу Вовка никогда не видал.
– (4)Давай почитаем! – торопился Вовка.
(5)Как мы читали Пушкина! (6)Первый раз – самостоятельно, без руководства взрослых, пусть даже очень хороших и мудрых. (7)Как захлёбывались мы радостью познания неизвестных доселе слов и чувств – точно подкрались к благодатному источнику, который зачем-то прятали от нас прежде, давая из него лишь по глоточку отфильтрованной влаги. (8)И вот мы пьём медленно, без всяких помех, и нам ломит зубы студёность и новизна. (9)Мы были полны восторга, ещё не умея выразить то, что переполняет нас до самого края, а только слушая себя, своё сердце, слушая, как замирает оно, когда возносит вдруг душу какая-то волна, и как обрывается всё внутри, когда волна эта бросает вниз, словно испытывая нашу прочность.
(10)Мы ещё не знали, что стихи Пушкина обладают этим волшебным умением, что волнуют нас образы и видения, слагаемые из слов, и что мы переживаем одно из самых счастливых мгновений, которые даруются человеку.
(11)Отныне, встречаясь, мы с Вовкой вели странные речи, в которых незримо присутствовал Александр Сергеевич. (12)Ну, например, я спрашивал своего друга:
– Как ты вчера до дому довлачился? (13)В обитель дальнюю?
(14)А Вовка отвечал:
– Поздно уже прикандыбал. (15)Почти пред ясным восходом зари.
(16)Говоря друг другу эти слова, мы, конечно, шутили, но не так, чтобы очень. (17)Спроси нас в ту пору со взрослой строгостью в голосе, что это мы так по-дурацки шутим, мы бы, наверное, смутились и перестали вставлять в свою речь пушкинские слова, но мы ведь переговаривались негромко, говоря друг дружке свои замечательные тирады, и, по крайней мере, никому другому знаний своих не демонстрировали.
(18)Лишь однажды Вовка сорвался.
(19)Так уж выходило, что слова эти и выражения легко и радостно впитывала наша память, похожая на губку, да ведь ещё мы и упражнялись, вставляя в свои речи пушкинские обороты, поэтому Вовку было трудно судить за раскрытие тайны, когда он вдруг сжал кулак и крикнул:
– Вострепещи, тиран! (20)Уж близок час паденья!
(21)Это было в начале последнего урока. (22)Анна Николаевна рассказывала про последние известия с фронта, а Вовка, такая у него была почётная обязанность, передвигал флажки на карте под руководством учительницы.
(23)Наши били фрицев, флажки двигались каждый день, расширяя фронт атак, и в тот день скакнули далеко вперёд. (24)Вот Вовка и не выдержал.
(25)Все засмеялись его необыкновенным словам – все, кроме меня и Анны Николаевны. (26)Учительница же заглянула Вовке прямо в глаза, а потом долго смотрела ему вслед, пока мой друг, притихший, медленно, словно раненый, шёл к парте, усаживался, лез зачем-то в портфель.
– (27)М-мда! – задумчиво произнесла Анна Николаевна. (28)После небольшой паузы она сказала:
– Ребята, а давайте проведём в классе конкурс на лучшего исполнителя стихотворений Пушкина!
(По А.А. Лиханову)*
* Лиханов Альберт Анатольевич (род. в 1935 г.) – писатель, журналист, председатель Российского детского фонда. Особое внимание в своих произведениях писатель уделяет роли семьи и школы в воспитании ребёнка,
в формировании его характера.
Текст 2.
(1)Я хочу поведать вам историю, которая во многом определила моё отношение к миру.
(2)Всякий раз, когда заходит разговор о людях, хороши они или плохи, я вспоминаю этот случай из детства.
(3)Мы жили в деревне. (4)Однажды отец взял меня в город. (5)Помню, мы искали обувь и зашли по дороге в книжный магазин. (6)Там я увидел книгу. (7)Я взял её в руки, на каждой странице книги были большие картинки. (8)Я очень хотел, чтобы отец купил мне эту книгу, но он посмотрел на цену и сказал: «В другой раз купим». (9)Книга была дорогой.
(10)Дома я целый вечер говорил только о книге. (11)И вот через две недели отец дал мне деньги.
(12)Когда мы шли к магазину, мне было страшно: а вдруг книга уже продана? (13)Нет, книга лежала на месте.
(14)Мы сели в вагон дачного поезда, и все, разумеется, сразу заметили, какую книгу я везу. (15)Многие пассажиры садились рядом, чтобы посмотреть картинки. (16)Весь вагон радовался моей покупке, и на полчаса я стал центром внимания.
(17)Когда поезд отошёл от очередной станции, я поставил книгу на открытое окно и стал смотреть на лес, на поля и луга, которые мелькали за окном. (18)И вдруг – о ужас! (19)Книга исчезла между двойными окнами вагона. (20)Ещё не понимая серьёзности положения, я замер и испуганно смотрел на отца, на соседа-лётчика, который пытался достать книгу. (21)Через минуту уже весь вагон помогал нам.
(22)А поезд бежал, и вот уже скоро наша станция. (23)Я плакал, не желая выходить из вагона, тогда лётчик обнял меня и сказал:
– (24)Ничего, поезд ещё долго будет идти. (25)Мы обязательно достанем книгу и пришлём тебе. (26)Скажи мне, где ты живёшь?
(27)Я плакал и не мог говорить. (28)Отец дал лётчику адрес. (29)На другой день, когда отец вернулся с работы, он принёс книгу.
– (30)Достал?
– (31)Достал, – засмеялся отец.
(32)Это была та самая книга. (33)Я был на седьмом небе от счастья и засыпaл с книгой в руках.
(34)А через несколько дней пришёл почтальон и принёс нам большой пакет. (35)В пакете была книга и записка от лётчика: (36)«Я же говорил, что мы достанем её».
(37)А ещё через день опять пришёл почтальон и опять принёс пакет, а потом ещё два пакета, и ещё три: семь одинаковых книжек.
(38)С того времени прошло почти 30 лет. (39)Книжки в войну потерялись. (40)Но осталось самое главное – хорошая память о людях, которых я не знаю и даже не помню в лицо. (41)Осталась уверенность: бескорыстных и хороших людей больше, чем плохих, и жизнь движется вперёд не тем, что в человеке плохого, а тем, что есть в нём хорошего.
(По В.М. Пескову)*
* Песков Василий Михайлович (1930–2013) – писатель, журналист, путешественник.
Текст 3.
(1)В третью военную осень после уроков Анна Николаевна не отпустила нас по домам, а раздала узкие полоски бумаги, на которых под жирной фиолетовой печатью – всё честь по чести! – было написано, что такой-то или такая-то действительно учится во втором классе девятой начальной школы.
– (2)Вот! (3)С этой! (4)Справкой! – разделяя слова, делая между ними паузы и, таким образом, не просто объясняя, а внушая, вдалбливая нам правило, которое требовалось запомнить, Анна Николаевна разъясняла и остальное. – (5)И письменным! (6)Поручительством! (7)Мамы! (8)Вы! (9)Пойдёте! (10)В детскую! (11)Библиотеку! (12)И запишетесь!
(13)Детское ликование не остановить. (14)Да и не нужно его останавливать, потому что это ведь стихия. (15)Поэтому наша мудрая Анна Николаевна только улыбнулась, когда мы заорали на радостях, заколготились в своих партах, как в коробах, отошла в сторону, прислонилась к тёплой печке, прикрыла глаза и сложила руки калачиком.
(16)Теперь самое время объяснить, отчего уж мы так возрадовались. (17)Дело в том, что все мы давно уже научились читать – соответственно возрасту, конечно же, запросто разделывались с тонкими, ещё довоенными, клееными-переклееными книжечками, которые давала в классе Анна Николаевна, но вот в библиотеку нас не пускали, в библиотеку записывали почему-то лишь со второго класса. (18)А кому в детстве не хочется быть постарше? (19)Человек, который посещает библиотеку, – самостоятельный человек, и библиотека – заметный признак этой самостоятельности.
(20)Постепенно мы утихли, угомонились, и Анна Николаевна снова стала объяснять.
– (21)В письменном! (22)Поручительстве! (23)Мама должна написать! (24)Что в случае! (25)Потери! (26)Книг! (27)Она! (28)Возместит! (29)Утрату! (30)В десятикратном! (31)Размере!
– (32)Теперь вы понимаете свою ответственность? – спросила она уже обыкновенным, спокойным голосом.
(33)Можно было и не спрашивать. (34)Без всякого сомнения, штраф за потерянную книжку в десятикратном размере выглядел чудовищным наказанием. (35)Выходило, что книжки читать будем мы и терять, если доведётся, тоже будем их мы, а вот мамам придётся страдать из-за этого, будто мало им и так достаётся.
(36)Да, мы росли в строгости военной поры. (37)Но мы жили, как живут люди всегда, только с детства знали: там-то и там-то есть строгая черта, и Анна Николаевна просто предупреждала об этой черте. (38)Внушала нам, второклассникам, важную истину, согласно которой и мал и стар зависимы друг от дружки, и коли ты забудешь об этом, забудешь о том, что книжку надо беречь, и потеряешь по рассеянности или ещё по какой другой, пусть даже уважительной, причине, то маме твоей придётся отвечать за тебя, плакать, собирать по рублю деньги в десятикратном размере.
(39)Повздыхав, зарубив себе на носу жестокий размер ответственности и ещё одно правило, по которому мама должна прийти сама вместе с тобой, захватив при этом паспорт, мы вылетели на волю, снова ликуя и толкаясь.
(По А.А. Лиханову)*
* Лиханов Альберт Анатольевич (род. в 1935 г.) – писатель, журналист, председатель Российского детского фонда. Особое внимание в своих произведениях писатель уделяет роли семьи и школы в воспитании ребёнка, в формировании его характера.
Текст 4.
(1)Когда спрашивают, почему я, человек вполне сухопутный, так привязан к Севастополю, к морякам и кораблям, я говорю:
– (2)Потому что море я полюбил в детстве.
(3)И сегодня мне хочется вспомнить подробности тех дней, когда я впервые ощутил тоску по Севастополю.
(4)Это случилось в начале июня. (5)Я от нечего делать зашёл к Шалимовым. (6)Лёшка сердито мастерил из загнутой медной трубки и гвоздя пугач-хлопушку. (7)На меня он только глянул с хмурым равнодушием.
(8)В те дни, о которых я рассказываю, он дразнил меня непонятным прозвищем Кнабель. (9)Впрочем, Лёшкины дразнилки были беззлобные, а
по-настоящему злился он, если к нему лезли под руку во время важной работы. (10)Поэтому я не стал соваться и разглядывать пугач, а смирно присел на укрытую суконным одеялом койку.
(11)На коричневом сукне лежала книга, на которой были разлапистые якоря, парусные корабли и слова: «С. Григорьев. Малахов курган».
(12)Всё, что было связано с морем и парусами, приводило меня в волнение. (13)Книгу я тихо открыл и стал читать, как десятилетний мальчик Венька стоит на крыше своего дома и смотрит на входящую в бухту эскадру, как блестит на солнце оранжевая ребристая черепица на белых домиках.
(14)Я листал страницы неслышно и сидел не шевелясь, боясь лишним движением напомнить о себе.
(15)Видимо, с пугачом ладилось: Лёшка, не сказав ни слова, ушёл, а через минуту на дворе грохнуло. (16)Выстрел встряхнул меня – надо было принимать решение. (17)Попросить Лёшку, чтобы дал почитать? (18)Он может ответить «бери», а может и буркнуть «сам читаю» или «не моя».
(19)Я непослушными пальцами расстегнул на животе оловянные пуговки, запихал книгу и боком скользнул на кухню. (20)Щёлкнул на двери крючком и замер с книжкой у стола…
(21)Через какое-то время Лёшка задёргал дверь.
– (22)Кнабель, это ты стырил книгу?
– (23)Всё равно не дам, пока не дочитаю! – отчаянно сказал я, потому что расстаться с повестью о Севастополе было, казалось, выше моих сил.
– (24)Ну, только выйди, – нехорошим голосом предупредил Лёшка.
(25)К середине следующего дня я дочитал «Малахов курган» и, виноватый, готовый к заслуженной каре, но всё равно счастливый, понёс книгу Лёшке. (26)Лёшка встретил меня вполне миролюбиво, улыбнулся и сказал:
– (27)Да ладно, у меня сейчас «Восемьдесят дней вокруг света» есть, а эту читай ещё, если охота…
(28)И я читал ещё. (29)Не спеша. (30)Про Веньку и про Нахимова, про гибель кораблей, затопленных у входа в бухту, и про матросов на бастионах. (31)А ещё в книге был Севастополь. (32)Я читал о жутких непрекращающихся бомбардировках, о развалинах и пожарах, но сквозь дым военного разрушения продолжал видеть мирный и солнечный город у необозримого моря. (33)Тот, который нужен был мне…
(По В.П. Крапивину)*
* Крапивин Владислав Петрович (род. в 1938 г.) – детский писатель. Его книги были включены в «Золотую библиотеку избранных произведений для детей и юношества», «Библиотеку приключений и научной фантастики», «Библиотеку мировой литературы для детей». Некоторые произведения писателя экранизированы.
Текст 5.
(1)На столе в комнатушке лежали драные-передраные книги, и мне надлежало, пользуясь клеем, пачкой папиросной бумаги, газетами и цветными карандашами, склеивать рваные страницы, прикреплять к серединке оторванные, укреплять корешок и обложку, а потом обёртывать книгу газетой, на которую следовало приклеить кусок чистой бумаги с красиво, печатными буквами, написанными названием и фамилией автора.
(2)«Одетую» мной книгу Житкова «Что я видел» Татьяна Львовна признала образцовой, и я, уединившись в библиотечных кулисах, множил, вдохновлённый похвалой, свои образцы.
(3)Благоговейная тишина, запахи книг оказывали на меня магическое действие. (4)На моём счету числилось пока что ничтожно мало прочитанного, зато всякий раз именно в этой тишине книжные герои оживали в моём воображении! (5)Не дома, где мне никто не мешал, не в школе, где всегда в изобилии приходят посторонние мысли, не по дороге домой или из дома, когда у всякого человека есть множество способов подумать о разных разностях, а вот именно здесь, в тишине закутка, ярко и зримо представали передо мной расцвеченные, ожившие сцены, и я превращался в самых неожиданных героев.
(6)Кем я только не был!
(7)И Филипком из рассказа графа Льва Толстого, правда, я при этом замечательно и с выражением умел читать, и, когда учитель в рассказе предлагал мне открыть букварь, я шпарил все слова подряд, без ошибок, приводя в недоумение и ребят в классе, и учителя, и, наверное, самого графа, потому что весь его рассказ по моей воле поразительно менялся. (8)А я улыбался и въявь, и в своём воображении и, как маленький Филипок, утирал мокрый от волнения лоб большой шапкой, нарисованной на картинке.
(9)Я представлял себя и царевичем, сыном Гвидона, и менял действие сказки Пушкина, потому как поступал, на мой взгляд, разумнее: тяпнув в нос или щёку сватью и бабу Бабариху, я прилетал к отцу, оборачивался самим собой и объяснял неразумному, хоть и доброму, Гвидону, что к чему в этой затянувшейся истории.
(10)Или я представлял себя Гаврошем и свистел, издеваясь над солдатами, на самом верху баррикады. (11)Я отбивал чечётку на каком-то старом табурете, показывал нос врагам, а пули жужжали рядом, и ни одна из них не задевала меня, и меня не убивали, как Гавроша, я отступал вместе с последними коммунарами, прятался в проходных дворах. (12)Потом я ехал в родной город и оказывался здесь, в библиотечном закутке, и от меня ещё пахло порохом парижских сражений.
(13)Сочиняя исправленные сюжеты, я замирал, глаза мои, наверное, останавливались, потому что, если фантазия накатывала на меня при свидетелях, я перехватывал их удивлённые взгляды, – одним словом, воображая, я не только оказывался в другой жизни, но ещё и уходил из этой.
(По А.А. Лиханову)*
* Лиханов Альберт Анатольевич (род. в 1935 г.) – писатель, журналист, председатель Российского детского фонда. Особое внимание в своих произведениях писатель уделяет роли семьи и школы в воспитании ребёнка, в формировании его характера.

Драгоценные
книги – это те книги, которые произвели
на нас особое впечатление, оставили
какой-то след в душе. Они стали нашими
надёжными друзьями, помогающими
разобраться в себе, найти ответы на
важные для нас вопросы. Эти книги
заставляют нас думать, размышлять,
они обогащают наш духовный мир,
формируют нравственные принципы.
В
тексте А.
Лиханова
есть пример, подтверждающий мои мысли.
Книги, прочитанные мальчиком, оказывали
на него «магическое действие». Их
герои оживали в его воображении. Он
мысленно превращался то Филипка, то
в царя Гвидона, то в Гавроша. Эти книги
переносили его в другую жизнь, яркую,
полную приключений и опасностей.
Для
меня одной из самых драгоценных книг
стала повесть А. Грина «Алые паруса».
Она учит нас мечтать, верить в чудо,
бороться за своё счастье, не унывать
и не отчаиваться. Ассоль и Грэй сотворили
счастье своими руками, сами добились
того, чтобы волшебное предсказание
исполнилось.
Таким
образом, драгоценные книги открывают
перед нами целый мир, очищают душу,
дарят радость.
Драгоценные
книги – это те книги, которые произвели
на нас особое впечатление, оставили
какой-то след в душе. Они стали нашими
надёжными друзьями, помогающими
разобраться в себе, найти ответы на
важные для нас вопросы. Эти книги
заставляют нас думать, размышлять,
они обогащают наш духовный мир,
формируют нравственные принципы.
.
В тексте В.
М. Пескова
есть пример, подтверждающий мои мысли.
Герой рассказывает о том, как книга
помогла ему поверить в людей, в их
доброту и бескорыстие. Когда в поезде
мальчик уронил свою чудесную книгу
между окнами вагона, другие пассажиры
поняли его горе и отчаяние и постарались
помочь. Семь человек прислали ему
такую же книгу. Они так поступили,
потому что в их мире книги тоже играли
очень важную роль.
Для
меня одной из самых драгоценных книг
стала повесть А. Грина «Алые паруса».
Она учит нас мечтать, верить в чудо,
бороться за своё счастье, не унывать
и не отчаиваться. Ассоль и Грэй сотворили
счастье своими руками, сами добились
того, чтобы волшебное предсказание
исполнилось.
Таким
образом, драгоценные книги открывают
перед нами целый мир, очищают душу,
дарят радость.
Драгоценные
книги – это те книги, которые произвели
на нас особое впечатление, оставили
какой-то след в душе. Они стали нашими
надёжными друзьями, помогающими
разобраться в себе, найти ответы на
важные для нас вопросы. Эти книги
заставляют нас думать, размышлять,
они обогащают наш духовный мир,
формируют нравственные принципы.
В
тексте А.
Лиханова
есть пример, подтверждающий мои мысли.
Мальчики впервые открыли для себя
чудесный мир стихов Пушкина. Волшебные
строчки наполнили их душу восторгом,
который трудно было держать в себе,
переполнявшие чувства требовали
выхода, поэтому ребята даже в повседневной
речи постоянно стали употреблять
пушкинские слова.
Для
меня одной из самых драгоценных книг
стала повесть А. Грина «Алые паруса».
Она учит нас мечтать, верить в чудо,
бороться за своё счастье, не унывать
и не отчаиваться. Ассоль и Грэй сотворили
счастье своими руками, сами добились
того, чтобы волшебное предсказание
исполнилось.
Таким
образом, драгоценные книги открывают
перед нами целый мир, очищают душу,
дарят радость.
Драгоценные
книги – это те книги, которые произвели
на нас особое впечатление, оставили
какой-то след в душе. Они стали нашими
надёжными друзьями, помогающими
разобраться в себе, найти ответы на
важные для нас вопросы. Эти книги
заставляют нас думать, размышлять,
они обогащают наш духовный мир,
формируют нравственные принципы.
В
тексте В.
П. Крапивина
есть пример, подтверждающий мои мысли.
Герой рассказывает о книге С. Григорьева
«Малахов курган», которая произвела
на него неизгладимое впечатление. Он
несколько раз её перечитывал, и она
просто завораживала его. Он живо
представлял себе всё, о чём в ней
говорится. Эта книга дарила ему то,
что больше всего его волновало в тот
момент: она переносила его в горячо
любимый Севастополь.
Для
меня одной из самых драгоценных книг
стала повесть А. Грина «Алые паруса».
Она учит нас мечтать, верить в чудо,
бороться за своё счастье, не унывать
и не отчаиваться. Ассоль и Грэй сотворили
счастье своими руками, сами добились
того, чтобы волшебное предсказание
исполнилось.
Таким
образом, драгоценные книги открывают
перед нами целый мир, очищают душу,
дарят радость.
Драгоценные
книги – это те книги, которые произвели
на нас особое впечатление, оставили
какой-то след в душе. Они стали нашими
надёжными друзьями, помогающими
разобраться в себе, найти ответы на
важные для нас вопросы. Эти книги
заставляют нас думать, размышлять,
они обогащают наш духовный мир,
формируют нравственные принципы.
В
тексте А.
Лиханова
есть пример, подтверждающий мои мысли.
Мы видим, какой восторг испытали дети,
когда узнали, что теперь могут записаться
в библиотеку. Они воспринимали это и
как возможность попасть в мир, который
раньше был недоступен, и как признак
своей взрослости, самостоятельности.
Анна Николаевна попыталась с самого
начала привить детям особое отношение
к книге, воспитать в них ответственность.
Для
меня одной из самых драгоценных книг
стала повесть А. Грина «Алые паруса».
Она учит нас мечтать, верить в чудо,
бороться за своё счастье, не унывать
и не отчаиваться. Ассоль и Грэй сотворили
счастье своими руками, сами добились
того, чтобы волшебное предсказание
исполнилось.
Таким
образом, драгоценные книги открывают
перед нами целый мир, очищают душу,
дарят радость.

Пояснение.15.1 Самое удивительное изобретение человека — это язык. Однако, как и всякое изобретение, язык «раскрывается» в полной мере только в умелых руках. Не каждый может с легкостью передать свои мысли и чувства — этому необходимо учиться. Только в этом случае можно по достоинству оценить утверждение известного лингвиста В.В. Виноградова: «Все средства языка выразительны, надо лишь умело пользоваться ими». Наглядно можно это доказать на примерах из текста Альберта Лиханова. Например, в предложении 1 используются слова с суффиксами оценки: уменьшительно-ласкательные суффиксы помогают создать яркий образ комнаты, где происходит действие (комнатушке), передать, насколько бережно относится герой к книгам, которые «лечит» (серединке, корешок). В предложении 2 («Одетую» мной книгу Житкова «Что я видел» Татьяна Львовна признала образцовой, и я, уединившись в библиотечных кулисах, множил, вдохновлённый похвалой, свои образцы) автор использует метафоры: одетая книга, библиотечные кулисы, позволяющие читателю уловить настроение героя, его отношение к своему занятию, к библиотеке. Таким образом, приведенные примеры демонстрируют, как привычное, на первый взгляд, слово в умелых руках становится выразительным средством, помогает раскрыть содержание, работая на авторский замысел. Поэтому можно с уверенностью утверждать, что высказывание В.В. Виноградова верно.
15.2 Финал текста Альберта Лиханова подтверждает передаваемое на протяжение всего повествования трепетное отношение героя к книгам. Он полностью погружается в неизведанный мир, фантазия уносит его в далёкие миры, погружая в водоворот событий книги. Находим подтверждение нашему предположению в рассказе о необыкновенных превращениях: вот мальчик видит себя в образе Филипка, вот он уже смелый Гаврош, а вот неожиданно оказывается в сказке в образе царевича Гвидона (предложения номер 7, 9, 10). К таким перевоплощениям способен только человек с открытой душой и поразительным воображением. А помогли ему в этом книги. Герой благоговейно относится к книгам, среди них он чувствует себя, как в своей стихии, вот почему он так бережно ухаживает за книгами: склеивает, подписывает, «одевает» (предложения номер 1, 2). Избитая фраза «Книга — лучший друг» в отношении героя Лиханова звучит как определяющая, потому что подтверждает роль книги в жизни мальчика. Когда человек с ранних лет научается дружить с книгой, он непременно приобретает вдумчивого и грамотного собеседника.
15.3 Драгоценными можно считать те книги, которые становятся путеводной звездой читателя, на всю жизнь определяют его идеалы, формируют его мировоззрение, укрепляют фундамент духовной жизни. Хорошо, если в жизни тебе пришлось иметь дело именно с такими книгами, если у тебя есть книги, к которым хочется возвращаться вновь и вновь, чтобы напитаться уже пережитым и получить новые впечатления. Герой Альберта Лиханова нашёл в жизни свои драгоценные книги. Он полностью погружается в неизведанный мир, фантазия уносит его в далёкие миры, погружая в водоворот событий книги. Находим подтверждение нашему предположению в рассказе о необыкновенных превращениях: вот мальчик видит себя в образе Филипка, вот он уже смелый Гаврош, а вот неожиданно оказывается в сказке в образе царевича, сына Гвидона. К таким перевоплощениям способен только человек с открытой душой и поразительным воображением. А помогли ему в этом книги. Среди своих драгоценных книг я бы назвала «Капитанскую дочку» Пушкина. Эта книга научила меня видеть подлость, отличать истинное достоинство от показухи, стремиться быть человеком чести в любых ситуациях. На меня произвели сильное впечатление смелость и бесстрашие Петра Гринёва, самоотверженность Маши Мироновой, свободолюбие Пугачёва. К этой книге хочется возвращаться, как к добрым друзьям, советоваться с её героями. Пристальное внимание в наш век компьютеризации и всемогущего интернета всё же должны заслуживать книги, особенно в детстве, ведь от того, на каком фундаменте будет закладываться дом, зависит прочность всего строения. Пусть этим фундаментом станут добрые и поучительные книги.

«Смотри ты, как асе на свете устроено, — думала Мария. — Две женщины родили двух мальчиков. Были эти мальчики, как все другие дети: душой чистые, ничем плохим не тронутые. Дети как дети. Потом одного из них недобрые люди стали учить всяким пакостям, стали втемяшивать в голову, что он рожден, чтобы стать господином, что ему все можно — убивать, грабить, и хоть он, может, противился этому, его силком погнали на войну и заставили творить все, чего хотелось проклятым его начальникам и таким же проклятым и злющим товарищам. И только когда достала его смертная пуля, он, должно быть, понял, что умирает за самое злое, самое отвратное дело. И тогда, перед смертным концом, проснулась его совесть, и он плакал горькими слезами и меня, чужую русскую женщину, называл мамой и руки мне целовал, и в тот последний час его жизни, наверное, все женщины, которые живут на земле, показались ему одной матерью, которая всех любит, жалеет, голубит; грудью своей кормит одинаковых, хороших мальчиков, и плачет, и терзается, и места себе не может найти, когда убивают ее родных мальчиков, деток ее любимых… Так вот и погиб один мальчик, Вернер Брахт…

А другого мальчика — его звали Славик — с малолетства учили всему доброму: ему говорили, что все люди должны быть счастливыми, что все они хотят жить, есть возделанный ими хлеб, любить, рожать детей, что ни один человек никакого права не имеет душить другого, что людям не нужна война, а нужен мир, и тогда они сами увидят и поймут, где лежит дорога к счастью, и не будут убивать один другого, и не будут измываться один над другим… И мальчик Слава, который родился на своей вольной русской земле, понял, что это хорошо и что он, в точности, как мой отец и мой муж Иван, в точности, как Феня, как Санечка, и еще много-много других честных людей, обязан оборонять свою землю и ту вольную дорогу, по которой только и можно дойти до истинного добра, до мира и до счастья. Потому и пошел мальчик Слава на войну добровольно и отдал свою молодую жизнь за доброе, святое дело. Когда закончится война, люди поставят памятники таким героям, как Слава, и станут рассказывать о них своим детям и детям детей своих, чтобы все помнили тех, кто их спас от неволи и смерти…»

Уснула Мария только перед рассветом. Сквозь сон ей почудилось, что она слышит пение петуха. Потом запел второй петух, третий.

— Какие там петухи, — пробормотала она, — откуда им взяться?

Она снова вздремнула и снова услышала, как совсем близко запел петух, да так протяжно и голосисто, что Мария встала, протирая глаза.

— Что за наваждение? — сказала она. — Или я не проснулась?

Выйдя из погреба и всмотревшись в предрассветную мглу, Мария удивленно всплеснула руками. По ее сожженному подворью расхаживали десятки кур.

— Где же вы, бедняжки, бродили почти два месяца?! — воскликнула Мария. — Распугали вас люди, огнем отогнали от дома, а вы все-таки вернулись к человеку…

Она нарубила в лесу жердей, соорудила в коровнике насесты. Из найденных в окопах патронных ящиков сделала гнезда для кур и голубей. Но ни куры, ни голуби вначале не шли в коровник, шарахаясь от узкого, темного хода, проделанного Марией в горе обрушенных взрывом кирпичей. Лишь размельченные кукурузные зерна помогли ей заманить в убежище напуганных, одичавших птиц…

И снова потянулись для Марии однообразные, похожие один на другой дни. Наступила зима. Приморозило. Погода стояла переменчивая. Вначале шли снега, и тогда хуторское пожарище становилось белым, только темнели на снегу печные трубы да остатки стен. Потом теплело, снег тяжелел, подтаивал. На пустой хуторской дороге блестели лужи талой воды. Иногда после короткой оттепели мороз вновь сковывал землю скользким гололедом. Стянутые ледяным панцирем ветви яблони в такие дни склонялись к земле, и в нерушимой тишине безлюдья было хорошо слышно, как они тонко и нежно позванивают, уступая порыву холодного ветра и роняя длинные, прозрачные сосульки…

Как только начинало рассветать, Мария управлялась со своим хозяйством. А хозяйство все прибавлялось. Однажды зимним предвечерьем на сожженный хутор прибрели три рыжие лошади. Они шли, понуро опустив головы, тяжело передвигая ноги, хлопая полуоторванными подковами. Лошади были похожи на обтянутые кожей скелеты: острые мослы на их крупах выпирали, глаза слезились, все ребра можно было пересчитать. Лошади были подседланы и занузданы. Под седлами синели чепраки с красными звездами по углам. У одной седло сбилось под брюхо, и она плелась сзади, непрерывно спотыкаясь.

Когда Мария увидела несчастных лошадей, сердце ее зашлось от жалости.

— Как же вы живые остались?! — воскликнула она. — Кого вы носили на себе и где ваши всадники? Небось, сложили свои головы и лежат в степи.

Кто знает, как выжили уцелевшие в бою кавалерийские кони? Больше двух месяцев бродили они по пустошам, по полям. Железо удил мешало им жевать высохшие травы, кровавило рот. Сбитые с шеи сыромятные поводья волочились по земле, путались в ногах, жесткие седла и подпруги разъедали спины и бока.

Издали увидев вышедшую из погреба Марию, лошади остановились, настороженно подняли уши и жалобно, просительно заржали. Все три пошли ей навстречу, окружили и стали перед ней, опустив головы. Челки, гривы и хвосты их были унизаны колючими репьями, израненные удилами углы ртов кровоточили, а когда Мария сняла с них уздечки и седла, она вскрикнула от боли и жалости. Конские спины, с которых седла не снимались месяцами, превратились в покрытые струпьями раны, на которых рваными ошметками висела облысевшая, лишенная шерсти кожа.

— Бедные вы мои, бедные! — заплакала Мария.

Осторожными прикосновениями пальцев она смазала конские спины свежим сливочным маслом, накормила голодных коней кукурузой, с помощью тесака сняла с их ног хлопающие подковы. Обласканные кони послушно пошли в коровник и впервые за долгие дни скитаний поели и уснули в тепле.

Каждое утро она выпускала коней, коров, кур, овец. Чистила коровник, потом вела животных к речке, на водопой. Одно место на речной излучине она ежедневно проверяла, лопатой ломала на нем тонкий лед, не давая воде замерзать, и там, у длинной полыньи, поила скотину. К речке Мария всегда шла впереди, а за ней послушно шли спасенные ею животные. Должно быть, их согревала любовь и привязанность к единственному живому человеку, к ласковой женщине, у которой были такие по-матерински нежные руки и такой грудной, спокойный голос. Эта маленькая одинокая женщина кормила их, поила, вычесывала свалявшуюся шерсть, чистила обрывком мешковины, аккуратно выбирала в их ртах острые, колючие остья, и каждое прикосновение ее теплой руки словно возвращало их к тем временам, когда заботливые хозяева растили их, ухаживали за ними, холили, и они, благодарные людям, воздавали им за их заботу честным, нелегким трудом. Теперь, когда рядом была эта хорошая женщина, им всем казалось, что не было в их жизни ни насмерть пугающих взрывов потрясенной снарядами земли, ни всепожирающего огня, от которого они, звери, бежали сломя голову, ни голода, ни жажды, ни долгих скитаний в поисках спасителя человека. Теперь им казалось, что все пережитое было лишь страшным, бредовым сном и что на свете существует только она, хозяйка, друг и ласковая повелительница — женщина, которая спасла их от смерти, собрала всех вместе, накормила, укрыла от снегов и свирепого холода, чтобы они могли жить, наслаждаться солнцем, рожать, как положено по земным законам, своих детенышей, чтобы потом, когда придет определенный мудрой природой назначенный час, спокойно уйти в небытие, уступив место под небом другим…

Все они издалека узнавали шаги Марии и каждое утро, услышав ее низковатый, с хрипотцой голос встречали дружным, слегка ревнивым ржанием, мычанием, блеянием, кудахтаньем, заливистым воркованьем. Она выпускала их всех, и они окружали ее, чтобы хоть прикоснуться к своей спасительнице: бархатистыми губами целовали ее захолодавшие на морозе щеки рыжие кони; на плечи и на голову, воркуя, слетались голуби; у ног хлопотали куры; коровы со сдержанным муканьем терлись шеями об ее бока; овцы, сгрудившись, смотрели на нее преданными глазами и помаргивали белесыми ресницами. Собаки Дружок и Дамка, которые не отходили от Марии ни на шаг, усаживались неподалеку и деликатно помахивали хвостами. Мария, напоив подопечных, отгоняла их на кукурузное ноле, а сама продолжала свою нескончаемую работу: ломала кукурузные початки и относила их в воронки от бомб; резала подсолнухи, копала картофель, свеклу и морковь. Работала без отдыха, в любую непогоду, торопясь убрать побольше, чтобы спасти хоть часть того, что минувшей весной было посеяно и посажено ее бригадой. В морозные дни у нес сильно мерзли руки и ноги, губы обветрились, часто кровоточили. Не раз она плакала от боли и жалости к себе, называла себя дурой и чокнутой, еле удерживалась от того, чтобы бросить все, пожарче натопить печку и невылазно сидеть в теплом своем логове, но работу не оставляла. Снегом натирала руки и лицо, бегала по снежным сугробам, отогревая онемевшие пальцы ног, и с упрямым ожесточением продолжала работать.

Выпадали среди зимы и теплые дни, когда снег таял или шли проливные дожди, но Марии не было от этого легче: к немецким сапогам, в которые она была обута, налипали тяжелые комья грязи, Мария еле передвигала ноги, шагая по размокшей пахоте. Радовало ее только то, что одна из воронок уже была доверху наполнена кукурузными початками, почти половина подсолнухов срезана, уложена и накрыта, а ямы, в которые она укладывала вырытые ею картофель, морковь и свеклу, скоро можно было закрывать.

Когда Марии становилось совсем невмоготу, так, что она готова была упасть среди поля и лежать, не вставая, ей приходилось на день-другой прерывать работу. Но и в такие вынужденные дни отдыха она не сидела сложа руки: или чистила и убирала коровник, по-хозяйски складывая в сторонке навоз, или бродила по пустым окопам, собирая и унося к себе все, что, как ей казалось, могло потом пригодиться людям: снарядные ящики, мотки телефонных проводов, брошенные бойцами шинели, шапки, противогазные сумки, саперные лопаты, топоры, ломы, котелки, кружки и ложки.

— В хозяйстве все нужно будет, — говорила она себе. — Чего ж добро это будет ржаветь да гнить? Может, не всю нашу бригаду фашистские сволочи перестреляли. Может, кто и остался. Вернутся люди, и доведется им на голом месте сызнова все начинать…

В дни вынужденного отдыха Мария, взяв полевую сумку убитого политрука Славы и кликнув собак, обходила разные участки бригады и делала при этом пометки в Славиной записной книжке. Она записывала все, что ей удавалось находить: два покрытых ржавчиной трактора, два культиватора и девять железных бочек с соляркой в Грачевой балке, где все это перед самым приходом немцев захоронил Санин отец, загнав тракторы в гущу колючего терновника; исправная телега, шесть борон и сеялка, брошенные кем-то на дальнем участке; тяжелый тракторный каток, засыпанный снежным сугробом.

Мария не вырвала из Славиной командирской книжки исписанные им страницы, жалко было. Молодой политрук пофамильно перечислял погибших бойцов роты, раненых и прибывших с новым пополнением, еще не обстрелянных юношей. Тремя-четырьмя строчками он для памяти определял характер каждого бойца, чтобы потом поговорить с ними, помочь, если надо.

Так, продолжая Славины записи, появились новые, написанные Марией, строки о тракторах и сеялках, о саперных лопатах, топорах и ломах, найденных ею в окопах, о брошенных солдатами мотках телефонного провода и колючей проволоки, обо всем, что могло сгодиться вернувшимся на пепелище людям…

В один из морозных декабрьских дней Мария решила сходить на один из самых дальних участков бригады, который граничил с землями соседнего колхоза. Этот участок редко пахали, оставляя его для выгула телят. Соседи, чье село было далеко от хутора, километров за сорок, тоже ничего не сеяли на своих землях, потому что степь тут на большом протяжении была изрезана неглубокими балочками, водомоинами, солонцовыми западинами. Пахать ее было трудно, неудобно, и она годами лежала нетронутой.

День был морозный. Обведенное призрачными, радужного оттенка, кругами, низкое солнце желтовато освещало засыпанную снегом степь. Снег скрипел под ногами Марии, слепил глаза. Она шла медленно, по-утиному переваливаясь. Даже под запахнутой шинелью видно было, как выпирает ее живот. «Шестой месяц пошел, — прикинула Мария, — скоро уж рожать, и доведется тебе, дите мое ненаглядное, прийти в белый свет не в больнице, не в родильном доме, а на пожарище, в темном погребе…»

Уже четыре месяца она жила одна, не видя людей. За долгие месяцы у нее почти исчез страх. Она поняла, что гиблые эти места, отдаленные от большой дороги, никому не нужны, что немцы прошли куда-то далеко на восток и ей не угрожает опасность встречи с врагами. Теперь на душе у Марии остались только тяжкое горе, которое невозможно было выплакать никакими слезами, да тоска одиночества, ранящей душу оторванности от людей…

Вот и граница земли родной ее третьей бригады. Кругом пусто. Только невысокие столбики с черными, написанными дегтем номерами торчат из-под снега, да неподалеку высится потемневший от осенних дождей, чуть присыпанный снежком забытый стог сена.

Мария остановилась, постояла, сунув озябшие руки в рукава шинели. Ничто не нарушало зимней тишины. Где-то очень далеко шли невиданные по ожесточенности сражения, гремели залпы множества пушек, умирали тысячи людей, стонала потревоженная земля, а здесь, в пустом, осиянном желтым солнцем, заснеженном поле, стояла такая тишина, что Мария слышала дыхание сидевших поодаль собак, и ей казалось, что нет ни войны, ни смертей, а есть только это вечное, глубокой голубизны небо, и недоступно далекое солнце, и земля, которая кормит людей и, отдыхая, спит сейчас под холодным снегом, чтобы с первыми весенними лучами солнца пробудиться и вновь начать бесконечную, благостную, нужную людям, животным и травам свою работу…

Вдруг Марии почудилось, что она слышит глухие, невнятные человеческие голоса. Ослабив туго завязанный, сшитый из палаточного брезента платок, Мария прислушалась. Да, там, где стояла покрытая снегом копна сена, слышался детский плач, а два голоса, тоже детских, уговаривали кого-то, и Мария ясно услышала слова:

— Перестань плакать! Слышишь? Тебе говорят! Перестань, а то немцы придут, всех нас повесят…

Дружок и Дамка, навострив уши, поглядывали то на копну, то на Марию и всем своим видом показывали: в копне кто-то есть. Приученные новой хозяйкой, они не кидались очертя голову, чтобы облаять неизвестную им опасность, а ждали сигнала.

Мария предостерегающе подняла руку. Осторожно, стараясь не скрипеть снегом, пошла к копне. У самой копны остановилась, шепотом сказала собакам:

— Тихо!

Из копны послышался тот же слабый детский голос:

— Не плачь, Дашенька! Слышишь? Не плачь! Разве ты одна хочешь кушать? И Таня хочет кушать, и Наташа, и Лара, и Андрюша — все хотят кушать, а они, видишь, не плачут…

Обойдя копну, Мария увидела протоптанную в снегу тропу. Из причолка высокой копны сквозь подтаявший снег едва заметно струился призрачный парок. Сердце Марии сжалось. «Дети! — мелькнула у нес мысль. — Малые дети! Заблудились… голодные…»

Она наклонилась, разгребла сено. Увидела смуглое лицо худенькой девочки, ее широко раскрытые, полные страха карие глаза.

— Не бойтесь, деточки, — негромко сказала Мария. — Выходите! Немцев тут нет… Я одна… Тетя Мария меня зовут… Выходите, прошу вас…

Из копны вылезла черноглазая девочка лет тринадцати, такая изможденная и худая, что Мария дрогнула от жалости.

— Откуда вы, детки, и сколько вас тут? — спросила она, обняв девочку.

Девочка заплакала навзрыд, упала на снег, обхватила ноги Марии непослушными руками, невнятно залепетала:

— Нас тут много… Семеро… Мы из Ленинграда, из детского дома… Эвакуированные… Нас долго везли поездом, потом, когда немцы стали бомбить поезд, наши воспитатели были убиты и много детей сгорело… А мы, которые остались живыми, убежали… Бежали долго и заблудились… Нас было восемнадцать, осталось семеро… Одиннадцать умерло по дороге с голода — три девочки и восемь мальчиков… Не обижайте нас, тетечка… миленькая… нам всем очень холодно, и мы хотим кушать…

Опустившись на корточки, прижав к себе худое тельце едва прикрытой лохмотьями девочки, Мария забормотала, содрогаясь от рыданий:

— Голубяточки мои… Деточки родные… Выходите все… Все выходите… Я вас накормлю, напою, искупаю… Мы будем жить вместе… Я одна, совсем одна… и голоса человеческого давно не слышала…

Из копны стали вылезать дети. Худые, полуголые, забитые, придавленные страхом и голодом, с глазами, полными слез, они сгрудились вокруг рыдающей Марии, навзрыд заплакали сами, повисли на ее шее, на плечах, прижимались к ней, бились у ее ног.

Мария, пытаясь обнять и согреть их всех, целовала грязные их ножонки, жалкие, запавшие животы, давно не стриженные волосы, в которых торчали колючие сухие остья…

Они шли по заснеженной степи гуськом, одиноким, затерянным в глуши караваном, до которого не было дела ни прозрачному небу, ни холодному солнцу, ни равнодушной, скованной морозом земле. Впереди, неся на руках двух-, трехлетних детей — Дашу, которая плачем обнаружила жалкое пристанище сирот, и такого же мальчика Андрюшу, шла Мария. Черноглазая Галя — она в этой заблудившейся стайке была за старшую — тащила на спине совсем ослабевшую, уснувшую Олю, а белобрысая Наташа и две девочки Таня и Лара, спотыкаясь, еле волоча ноги, брели сзади…

Весь вечер Мария грела на печке воду, поочередно искупала детей, приспособив для этого большой алюминиевый термос из немецкой походной кухни, помыла им головы, напоила всех теплым молоком и уложила спать, а сама, поглядывая на спавших детей, принялась стирать их ветхие лохмотья.

Не спали только две старшие девочки — Галя и Наташа. Следя за Марией полузакрытыми глазами, они вздыхали, тихо ворочались, потом, не выдержав, стали шепотом, чтобы не разбудить спящих, рассказывать Марии о долгих и страшных мытарствах.

— Из Ленинграда наш детдом везли ночью на машинах, — шептала Галя. Было очень холодно, и мы долго ехали по льду. Над нами летали немецкие самолеты, они бросали бомбы. Тогда прожекторы освещали томное, совсем черное небо, и наши зенитчики стреляли в немцев из пушек… потом нас привезли на какую-то станцию, посадили в поезд, но никто не сказал, куда мы едем…

— А в Ленинграде все люди голодали и воды ни у кого не было, потому что немцы окружили город, — вспоминала Наташа. — Нашему детдому еще давали хлеб и повидло… маленький такой кусочек хлеба, как спичечная коробка, и чайную ложечку повидла… У нас умерло мало детей: только девять мальчиков и четыре девочки…

Галя прерывисто вздохнула:

— Люди там умирали прямо на улицах. Идет, идет человек, упадет и умрет… Долго лежит на тротуаре, пока кто-нибудь его похоронит… У нас, в соседнем доме, жил один доктор, так его девочка свои босоножки сварила, порезала ножом и ела… У нее каждый день была рвота, и она умерла возле ворот своего дома…

— Когда немцы бомбили наш поезд, было так страшно, — сказала Наташа. — Они налетели утром, мы все еще спали. Вскочили от взрывов, а вагоны уже горят и опрокидываются под насыпь. В нашем вагоне была воспитательница Евгения Васильевна, хорошая такая, старенькая женщина… Она всегда в черном платье ходила и очки носила, потому что плохо видела… Мы, когда выскочили из вагона, видим: под насыпью Евгения Васильевна мертвая лежит, голова у нее оторвана, и кровь течет…

— А оторванная голова в траве… и очки на закрытых глазах…

Отвернувшись к стене, Галя заплакала.

— Не плачь, деточка, — сказала Мария. — Не плачь и ничего не бойся. Теперь все будет хорошо… У меня вот тоже сыночек был, Васенька… такой примерно, как вы… так немцы его повесили…

Мария тоже заплакала. Теперь Галя стала ее утешать:

— Не плачьте, тетенька, не надо. Вы же сами сказали, что теперь все будет хорошо.

Помолчав, Галя закончила горестный свой рассказ:

— Когда немцы разбомбили наш поезд, все дети разбежались, кто куда. Всего нас в поезде было сто шестьдесят. Кого убили, кто сгорел и куда девались остальные, мы не знаем… Мы долго шли степью, лесами. Ночевали где-нибудь в кустах или в копнах, чтоб немцы нас не нашли. Иногда заходили в деревни, и женщины плакали и давали нам хлеба, сала, яичек. Женщины в двух деревнях хотели нас оставить у себя, разобрать по домам, но мы один раз увидели живых немцев, они были все пьяные, в трусиках, в грязных рубашках с подвернутыми рукавами. Они стреляли из автоматов в людей, в собак, в кошек… Мы испугались и, когда стемнело, опять ушли в степь… Шли долго, много дней, и очень хотели нить. Один раз нашли пустые консервные банки, подвязали к ним проволоку. Получились ведрышки. Когда приходили к пруду или к речке, набирали в них воду и несли с собой…

— А что ж вы, бедняжки, ели? — спросила Мария.

— Ели что придется. Картошку копали и грызли сырую, потому что спичек у нас не было и мы не могли развести костер. Семечки подсолнухов ели, разную травку и листья жевали. Нашли брошенный людьми сад, яблок с собой набрали.

— Ну, а те три девочки и восемь мальчиков, — спросила Мария, — они что? С голоду умерли?

— Да, — спокойно сказала Галя, — с голоду. Сначала у них началось расстройство желудка, они одной водой ходили, потом совсем ослабели и умерли за два дня. Мы их закопали, крестики из веточек на их могилах поделали, поплакали и пошли дальше…

Мария погладила темные волосы девочки, прижалась щекой к ее щеке.

— Спи, деточка, — сказала она тихо, — больше этого ничего не будет. Дождемся наших, и все будет хорошо…

Так семь маленьких странников, сирот из ленинградского детского дома, остались жить с Марией в ее теплом погребе. Вот Марии и пригодилось тряпье, которое она собрала в окопах, постирала и сложила про запас. Несколько дней она возилась, обшивая полураздетых детей: пошила им платьишки, тапочки и шапочки из плотного шинельного сукна, раскроила и порезала полинявшие солдатские гимнастерки на портяночки, одела всех потеплее.

С приходом детей Мария как будто ожила: рассказывала им о хуторе, о приходе немцев, о смерти Ивана, Васятки и Фени, о том, как она похоронила в кукурузе Саню, а потом несчастного Вернера Брахта и политрука Славу, как, ища человека, к ней стали сходиться коровы, собаки, овцы, лошади, куры, как слетелись на хуторское пожарище голуби.

Она по-прежнему ежедневно уходила на работу, наказав детям никуда не отлучаться, выходить из погреба только по крайней нужде и не разговаривать громко, чтобы не привлечь к себе внимания.

Несколько дней она кормила детей щами из соленого конского мяса, заправленной молоком кукурузной кашей, потом зарезала овцу, пять кур. На ее глазах изможденные дети стали поправляться, посвежели, на их худых, обветренных лицах появился румянец…

Маленький Андрюша первый назвал ее мамой. Однажды вечером, когда Мария вернулась с поля и спустилась в погреб, мальчик вскочил с нар, повис у нее на шее и радостно закричал:

— Мама пришла! Мама пришла!

А трехлетняя Даша повторила, захлопав в ладошки:

— Мама! Наша мама!

Скрывая слезы, Мария сказала:

— Ну да… мама… ваша мама… а то чья ж?

В этот же вечер Галя, Наташа, Таня и Лара, окружив Марию, спросили застенчиво:

— Можно, мы тоже будем называть вас мамой?

— А я и есть ваша мама, — глухо сказала Мария. — Выл у меня один-единственный сыночек, а теперь вон вас сколько, и все славные, хорошие деточки…

«Автор самого большого в мире собрания сказок»

195 лет со дня рождения русского историка, фольклориста, литературоведа Александра Николаевича Афанасьева

Александр Афанасьев родился 23 (11) июля 1826 года в городе Богучар Воронежской губернии, в дворянской семье, отец был госслужащим.

По окончании гимназии в Воронеже учился в Московском университете, по настоянию отца окончил юридический факультет. Дополнительно посещал лекции по истории, литературе и славистике. Особенное влияние на него оказали лекции выдающегося филолога и фольклориста Федора Буслаева.

Будучи студентом, публиковал первые статьи по истории в журналах «Современник» и «Отечественные записки» – «Государственное хозяйство при Петре Великом» и «О вотчинах и поместьях».

Ожидалось, что Афанасьев после окончания университета останется на кафедре и, получив профессорское звание, станет преподавать. Но в 1848 году министр народного просвещения граф Уваров посетил в университете пробную лекцию Афанасьева – «Краткий очерк общественной жизни русских и три последних столетия допетровского периода». Взгляды Афанасьева на роль монарха в возникновении на Руси крепостного права вызвали недовольство министра, после чего Афанасьев не смог стать преподавателем.

Через год А. Афанасьеву удалось получить работу в Москве, в Главном архиве министерства иностранных дел, где за несколько лет он значительно продвинулся по служебной лестнице.

При этом продолжал публиковать статьи по русской истории и литературе, рецензии и критические обзоры современной литературы – в журналах «Современник», «Отечественные записки», «Русский вестник», «Русская речь», «Библиографические записки», газетах «Московские ведомости», «Санкт-Петербургские ведомости» и других.

Афанасьев написал статьи о творчестве М. Ю. Лермонтова, Д. И. Фонвизина, А, Д. Кантемира и других.

В 1850-х – начале 1860-х годов занимался историческими исследованиями в области русской журналистики и литературы XVIII века. В частности, им было подготовлено критическое переиздание нескольких сатирических журналов Н. И. Новикова. Выделяют работу Афанасьева 1859 года «Русские сатирические журналы 1769–1774 годов».

В 1858–1861 годы Афанасьев был редактором журнала «Библиографические записки» (издатель – книготорговец Н. Щепкин).

Помимо этого А. Афанасьев занимался собиранием и исследованием песен, заговоров, пословиц, примет и загадок, описывал ритуалы и обряды, которые еще помнили в русских деревнях. На протяжении многих лет он изучал народные верования и устное народное творчество, опираясь на принципы мифологической школы (чему научился у Ф. Буслаева), согласно которым фольклор сохраняет в себе следы древних религиозных верований. Отдельное внимание отводилось исследованиям языка как свидетельства древних мифологических представлений о жизни.

Писал этнографические статьи о верованиях и обычаях славян – «Дедушка Домовой», «Колдовство на Руси в Старину», «Ведун и ведьма», «Языческие предания об острове Буяне», «Зооморфические божества у славян», «Несколько слов о соотношении языка с народными поверьями».

Итогом исследований стала фундаментальная работа А. Афанасьева 1865– 1869 годов «Поэтические воззрения славян на природу. Опыт сравнительного изучения славянских преданий и верований, в связи с мифическими сказаниями других родственных народов» (в трёх томах). Главная цель монографии – реконструкция утраченных верований и обычаев древних славян; воссоздание славянской мифологии как целостного мировоззрения. Этот труд посвящен историко-филологическому анализу языка и фольклора славян в сравнении с языком и фольклором других индоевропейских народов. Большинство гипотез Афанасьева о происхождении сюжетов и обычаев впоследствии наука опровергла, но ряд предположений оказались верны.

Книга имела большое значение для дальнейшего развития русской культуры. В частности, многие литераторы, среди них А. Блок, М. Ремизов, А. Островский, С. Есенин, В. Хлебников, в поисках фольклорного материала обращались к труду Афанасьева.

Также, начиная в 1850-х годов, Афанасьев составляет сборник русских народных сказок – «по образцу братьев Гримм».

На нашем портале можно прочесть заметку о Вильгельме Гримме и знаменитом сборнике сказок братьев Гримм.

Собранные Афанасьевым «Народные русские сказки», ставшие очень известными, впервые были изданы в 1855–1863 годах в восьми выпусках, содержащих около 600 текстов.

«Шестьсот сказок – не сочиненных на манер народных и не переделанных на литературный манер, – шестьсот подлинных народных сказок принес нам в своих сундуках Афанасьев», – написал литературовед В. Порудоминский в книге «А рассказать тебе сказку?..», посвящённой А. Н. Афанасьеву.

Сам Афанасьев записал за сказителями не много текстов. В основном он подготовил своё монументальное собрание на основе материалов из архива Русского географического общества. Отделы Общества существовали в разных уголках России, предметом изучения каждого из них как раз и были язык и обычаи, сказки и песни народа определённой местности. Так Афанасьев стал получать записи сказок отовсюду.

150 сказок Афанасьеву передал В. И. Даль.

Собрание А. Афанасьева стало классическим образцом научного издания памятников фольклора и по сей день остаётся основным источником текстов русских народных сказок.

Различны сюжеты, герои, смысл текстов, вошедших в сборники Афанасьева. Среди героев есть «волшебные» – Баба Яга и Кощей Бессмертный, Жар-Птица и Марья-Моревна, также в них действуют обычные люди и животные. В каждой сказке человек представлен и с хорошей, и с дурной стороны; содержится «намёк, добрым молодцам урок».

Обращают на себя внимание огромное «славянолюбие» Афанасьева, а также очень бережное отношение к главному материалу – живому народному слову. Для книг характерна увлекательная форма изложения.

Затем автор доработал собрание сказок, подготовил новое издание, которое вышло уже после его смерти, в 1873 году. В нём тексты расположены по разделам – сказки о животных, волшебные, бытовые сказки. Эта классификация сказок сохраняется в литературоведении до сих пор.

В знаменитом «зелёненьком» трёхтомнике «Русских народных сказок», неоднократно переиздававшемся, с учётом вариантов помещено более двух тысяч сказок. Это – самое большое в мире собрание сказок.

В 1859 году Афанасьев выпустил сборник «Народные русские легенды», который был запрещён духовной цензурой вплоть до 1914 года.

В Женеве в 1860-х годы анонимно вышел сборник Афанасьева «Заветные сказки» – истории, содержащие сатиру на помещиков и духовенство.

 В 1870 году, незадолго до ухода из жизни, Афанасьев подготовил сборник «Русские детские сказки», тексты которого адаптированы для детского чтения. Составитель отобрал самые интересные сказки для детей – «О Лисе и Журавле», «Теремок», «Пузырь, Соломинка и Лапоть» и многие другие.

В 1860 году Александр Афанасьев совершил длительную заграничную поездку, о которой сам записал: «С июля до октября был за границей в Берлине, Дрездене, на Рейне, в Брюсселе, Лондоне, Париже, Страсбурге, в Швейцарии и Италии (в Неаполе видел Гарибальди и праздник в честь его), в Вене и через Варшаву возвратился в Москву».

В Лондоне Афанасьев встречался с А. Герценом и Н. Огаревым и передал им для публикации в изданиях Вольной русской типографии ряд уникальных материалов, напечатать которые в России не позволяла цензура. Многие из них относились к биографии А. С. Пушкина. Все материалы были опубликованы в альманахе «Полярная звезда».

В 1862 году Афанасьев был арестован по делу «О лицах, обвиняемых в сношениях с лондонскими пропагандистами», в его квартире был проведен обыск. Из-под ареста он был освобождён, суда над ним не было, но службу он потерял, а также был лишён права в дальнейшем поступить на государственную службу. Находился под надзором полиции. А главное – оказался практически без средств к существованию. Тогда же у него открылся туберкулёз.

До конца своих дней А. Афанасьев продолжал писать статьи, заканчивал работу над книгами. Умер Александр Афанасьев в Москве 23 октября (4 ноября) 1871 года, в возрасте 45 лет.

Творческое наследие Афанасьева и до сегодняшнего дня ещё не издано и не исследовано полностью.

В книге В. Порудоминского сказано: «В ученых статьях Афанасьев отвергает пословицу «Сказка – складка, а песня – быль». Сказка – не пустая складка, пишет Афанасьев, в ней, как и во всех созданиях целого народа, не могло быть и нет ни нарочно сочиненной лжи, ни уклонения от действительного мира. Чудеса сказки – это чудеса могучих сил природы, увиденные глазами древности. А сама сказка – это родившийся в далекие времена рассказ человека о природе. Чтобы понять первоначальное значение сказки, мы должны снова найти живое понимание древних преданий, тогда все загадочное объяснится само собою».

«Марья Моревна». Сказка из сборника А. Н. Афанасьева.

«В некотором царстве, в некотором государстве жил-был Иван-царевич; у него было три сестры: одна Марья-царевна, другая Ольга-царевна, третья Анна-царевна. Отец и мать у них померли; умирая, они сыну наказывали:

– Кто первый за твоих сестёр станет свататься, за того и отдавай – при себе не держи долго!

Царевич похоронил родителей и с горя пошёл с сестрами во зелёный сад погулять.

Вдруг находит на небо туча чёрная, встает гроза страшная.

– Пойдёмте, сестрицы, домой! – говорит Иван-царевич.

Только пришли во дворец – как грянул гром, раздвоился потолок, и влетел к ним в горницу ясен сокол, ударился сокол об пол, сделался добрым молодцом и говорит:

– Здравствуй, Иван-царевич! Прежде я ходил гостем, а теперь пришёл сватом; хочу у тебя сестрицу Марью-царевну посватать.

– Коли люб ты сестрице, я её не унимаю – пусть с Богом идёт!

Марья-царевна согласилась; сокол женился и унёс её в своё царство.

Дни идут за днями, часы бегут за часами – целого года как не бывало; пошёл Иван-царевич с двумя сёстрами во зелёный сад погулять. Опять встаёт туча с вихрем, с молнией.

– Пойдёмте, сестрицы, домой! – говорит царевич. Только пришли во дворец – как ударил гром, распалась крыша, раздвоился потолок, и влетел орёл; ударился об пол и сделался добрым молодцом:

– Здравствуй, Иван-царевич! Прежде я гостем ходил, а теперь пришёл сватом.

И посватал он Ольгу-царевну. Отвечает Иван-царевич:

– Если ты люб Ольге-царевне, то пусть за тебя идёт; я с неё воли не снимаю.

Ольга-царевна согласилась и вышла за орла замуж; орёл подхватил её и унёс в своё царство.

Прошёл ещё один год; говорит Иван-царевич своей младшей сестрице:

– Пойдём во зелёном саду погуляем!

Погуляли немножко; опять встаёт туча с вихрем, с молнией.

– Вернёмся, сестрица, домой!

Вернулись домой, не успели сесть – как ударил гром, раздвоился потолок и влетел ворон; ударился ворон об пол и сделался добрым молодцом: прежние были хороши собой, а этот ещё лучше.

– Ну, Иван-царевич, прежде я гостем ходил, а теперь пришёл сватом: отдай за меня Анну-царевну.

– Я с сестрицы воли не снимаю; коли ты полюбился ей, пусть идёт за тебя.

Вышла за ворона Анна-царевна, и унёс он её в своё государство.

Остался Иван-царевич один; целый год жил без сестёр, и сделалось ему скучно. «Пойду, говорит, искать сестриц». Собрался в дорогу, шёл, шёл и видит – лежит в поле рать-сила побитая. Спрашивает Иван-царевич:

– Коли есть тут жив человек – отзовись! Кто побил это войско великое?

Отозвался ему жив человек:

– Всё это войско великое побила Марья Моревна, прекрасная королевна.

Пустился Иван-царевич дальше, наезжал на шатры белые, выходила к нему навстречу Марья Моревна, прекрасная королевна:

– Здравствуй, царевич, куда тебя Бог несёт – по воле аль по неволе?

Отвечал ей Иван-царевич:

– Добрые молодцы по неволе не ездят!

– Ну, коли дело не к спеху, погости у меня в шатрах.

Иван-царевич тому и рад, две ночи в шатрах ночевал, полюбился Марье Моревне и женился на ней.

Марья Моревна, прекрасная королевна, взяла его с собой в своё государство; пожили они вместе сколько-то времени, и вздумалось королевне на войну собираться; покидает она на Ивана-царевича всё хозяйство и приказывает:

– Везде ходи, за всем присматривай, только в этот чулан не моги заглядывать!

Он не вытерпел, как только Марья Моревна уехала, тотчас бросился в чулан, отворил дверь, глянул – а там висит Кощей Бессмертный, на двенадцати цепях прикован. Просит Кощей у Ивана-царевича:

– Сжалься надо мной, дай мне напиться! Десять лет я здесь мучаюсь, не ел, не пил – совсем в горле пересохло!

Царевич подал ему целое ведро воды; он выпил и ещё запросил:

– Мне одним ведром не залить жажды; дай ещё!

Царевич подал другое ведро; Кощей выпил и запросил третье, а как выпил третье ведро – взял свою прежнюю силу, тряхнул цепями и сразу все двенадцать порвал.

– Спасибо, Иван-царевич! – сказал Кощей Бессмертный. – Теперь тебе никогда не видать Марьи Моревны, как ушей своих!

И страшным вихрем вылетел в окно, нагнал на дороге Марью Моревну, прекрасную королевну, подхватил её и унёс к себе. А Иван-царевич горько-горько заплакал, снарядился и пошёл в путь-дорогу:

– Что ни будет, а разыщу Марью Моревну!

Идёт день, идёт другой, на рассвете третьего видит чудесный дворец, у дворца дуб стоит, на дубу ясен сокол сидит. Слетел сокол с дуба, ударился оземь, обернулся добрым молодцем и закричал:

– Ах, шурин мой любезный! Как тебя Господь милует?

Выбежала Марья-царевна, встретила Ивана-царевича радостно, стала про его здоровье расспрашивать, про своё житьё-бытьё рассказывать. Погостил у них царевич три дня и говорит:

– Не могу у вас гостить долго; я иду искать жену мою, Марью Моревну, прекрасную королевну.

– Трудно тебе сыскать её, – отвечает сокол. – Оставь здесь на всякий случай свою серебряную ложку: будем на неё смотреть, про тебя вспоминать.

Иван-царевич оставил у сокола свою серебряную ложку и пошёл в дорогу.

Шёл он день, шёл другой, на рассвете третьего видит дворец ещё лучше первого, возле дворца дуб стоит, на дубу орёл сидит. Слетел орёл с дерева, ударился оземь, обернулся добрым молодцом и закричал:

– Вставай, Ольга-царевна! Милый наш братец идёт.

Ольга-царевна тотчас прибежала навстречу, стала его целовать-обнимать, про здоровье расспрашивать, про своё житьё-бытьё рассказывать.

Иван-царевич погостил у них три денька и говорит:

– Дольше гостить мне некогда; я иду искать жену мою Марью Моревну, прекрасную королевну.

Отвечает орёл:

– Трудно тебе сыскать её; оставь у нас серебряную вилку: будем на неё смотреть, тебя вспоминать.

Он оставил серебряную вилку и пошёл в дорогу.

День шёл, другой шёл, на рассвете третьего видит дворец лучше первых двух, возле дворца дуб стоит, на дубу ворон сидит. Слетел ворон с дуба, ударился оземь, обернулся добрым молодцом и закричал:

– Анна-царевна! Поскорей выходи, наш братец идёт.

Выбежала Анна-царевна, встретила его радостно, стала целовать-обнимать, про здоровье расспрашивать, про своё житьё-бытьё рассказывать. Иван-царевич погостил у них три денька и говорит:

– Прощайте! Пойду жену искать – Марью Моревну, прекрасную королевну.

Отвечает ворон:

– Трудно тебе сыскать её; оставь-ка у нас серебряную табакерку: будем на неё смотреть, тебя вспоминать.

Царевич отдал ему серебряную табакерку, попрощался и пошёл в дорогу.

День шёл, другой шёл, а на третий добрался до Марьи Моревны. Увидала она своего милого, бросилась к нему на шею, залилась слезами и промолвила:

– Ах, Иван-царевич! Зачем ты меня не послушался – посмотрел в чулан и выпустил Кощея Бессмертного?

– Прости, Марья Моревна! Не поминай старого, лучше поедем со мной, пока не видать Кощея Бессмертного; авось не догонит!

Собрались и уехали, а Кощей на охоте был; к вечеру он домой ворочается, под ним добрый конь спотыкается.

– Что ты, несытая кляча, спотыкаешься? Али чуешь какую невзгоду?

Отвечает конь:

– Иван-царевич приходил, Марью Моревну увёз.

– А можно ли их догнать?

– Можно пшеницы насеять, дождаться, пока она вырастет, сжать её, смолотить, в муку обратить, пять печей хлеба наготовить, тот хлеб поесть, да тогда вдогонь ехать – и то поспеем!

Кощей поскакал, догнал Ивана-царевича:

– Ну, говорит, первый раз тебя прощаю за твою доброту, что водой напоил; и в другой раз прощу, а в третий берегись – на куски изрублю!

Отнял у него Марью Моревну и увёз; а Иван-царевич сел на камень и заплакал.

Поплакал-поплакал и опять воротился назад за Марьей Моревною; Кощея Бессмертного дома не случилось.

– Поедем, Марья Моревна!

– Ах, Иван-царевич! Он нас догонит.

– Пускай догонит; мы хоть часок-другой проведём вместе.

Собрались и уехали. Кощей Бессмертный домой возвращается, под ним добрый конь спотыкается.

– Что ты, несытая кляча, спотыкаешься? Али чуешь какую невзгоду?

– Иван-царевич приходил, Марью Моревну с собой взял.

– А можно ли догнать их?

– Можно ячменю насеять, подождать, пока он вырастет, сжать, смолотить, пива наварить, допьяна напиться, до отвала выспаться, да тогда вдогонь ехать – и то поспеем!

Кощей поскакал, догнал Ивана-царевича:

– Ведь я ж говорил, что тебе не видать Марьи Моревны как ушей своих!

Отнял её и увёз к себе.

Остался Иван-царевич один, поплакал-поплакал и опять воротился за Марьей Моревною; на пору Кощея дома не случилось.

– Поедем, Марья Моревна!

– Ах, Иван-царевич! Ведь он догонит, тебя в куски изрубит.

– Пускай изрубит! Я без тебя жить не могу.

Собрались и поехали. Кощей Бессмертный домой возвращается, под ним добрый конь спотыкается.

– Что ты спотыкаешься? Али чуешь какую невзгоду?

– Иван-царевич приходил, Марью Моревну с собой взял.

Кощей поскакал, догнал Ивана-царевича, изрубил его в мелкие куски и поклал в смолёную бочку; взял эту бочку, скрепил железными обручами и бросил в синее море, а Марью Моревну к себе увёз.

В то самое время у зятьёв Ивана-царевича серебро почернело.

– Ах, – говорят они, – видно, беда приключилась!

Орел бросился на сине море, схватил и вытащил бочку на берег, сокол полетел за живой водою, а ворон за мёртвою. Слетелись все трое в одно место, разбили бочку, вынули куски Ивана-царевича, перемыли и склали, как надобно. Ворон брызнул мёртвой водою – тело срослось, съединилося; сокол брызнул живой водою – Иван-царевич вздрогнул, встал и говорит:

– Ах, как я долго спал!

– Ещё бы дольше проспал, если б не мы! – отвечали зятья. – Пойдем теперь к нам в гости.

– Нет, братцы! Я пойду искать Марью Моревну.

Приходит к ней и просит:

– Разузнай у Кощея Бессмертного, где он достал себе такого доброго коня.

Вот Марья Моревна улучила добрую минуту и стала Кощея выспрашивать. Кощей сказал:

– За тридевять земель в тридесятом царстве, за огненной рекою живёт баба-яга; у ней есть такая кобылица, на которой она каждый день вокруг света облетает. Много у ней и других славных кобылиц; я у ней три дня пастухом был, ни одной кобылицы не упустил, и за это баба-яга дала мне одного жеребёночка.

– Как же ты через огненную реку переправился?

– А у меня есть такой платок – как махну в правую сторону три раза, сделается высокий-высокий мост, и огонь его не достанет!

Марья Моревна выслушала, пересказала все Ивану-царевичу и платок унесла да ему отдала.

Иван-царевич переправился через огненную реку и пошёл к бабе-яге.

Долго шёл он не пивши, не евши. Попалась ему навстречу заморская птица с малыми детками. Иван-царевич говорит:

– Съем-ка я одного цыплёночка.

– Не ешь, Иван-царевич! – просит заморская птица. – В некоторое время я пригожусь тебе.

Пошёл он дальше; видит в лесу улей пчёл.

– Возьму-ка я, – говорит, – сколько-нибудь медку.

Пчелиная матка отзывается:

– Не тронь моего мёду, Иван-царевич! В некоторое время я тебе пригожусь.

Он не тронул и пошёл дальше; попадает ему навстречу львица со львёнком.

– Съем я хоть этого львёнка; есть так хочется, ажно тошно стало!

– Не тронь, Иван-царевич, – просит львица. – В некоторое время я тебе пригожусь.

– Хорошо, пусть будет по-твоему!

Побрёл голодный, шёл, шёл – стоит дом бабы-яги, кругом дома двенадцать шестов, на одиннадцати шестах по человечьей голове, только один незанятый.

– Здравствуй, бабушка!

– Здравствуй, Иван-царевич! Пошто пришёл – по своей доброй воле аль по нужде?

– Пришёл заслужить у тебя богатырского коня.

– Изволь, царевич! У меня ведь не год служить, а всего-то три дня; если упасёшь моих кобылиц – дам тебе богатырского коня, а если нет, то не гневайся – торчать твоей голове на последнем шесте.

Иван-царевич согласился; баба-яга его накормила-напоила и велела за дело приниматься. Только что выгнал он кобылиц в поле, кобылицы задрали хвосты и все врозь по лугам разбежались; не успел царевич глазами вскинуть, как они совсем пропали. Тут он заплакал-запечалился, сел на камень и заснул. Солнышко уже на закате, прилетела заморская птица и будит его:

– Вставай, Иван-царевич! Кобылицы теперь дома.

Царевич встал, воротился домой; а баба-яга и шумит и кричит на своих кобылиц:

– Зачем вы домой воротились?

– Как же нам было не воротиться? Налетели птицы со всего света, чуть нам глаза не выклевали.

– Ну, вы завтра по лугам не бегайте, а рассыпьтесь по дремучим лесам.

Переспал ночь Иван-царевич; наутро баба-яга ему говорит:

– Смотри, царевич, если не упасешь кобылиц, если хоть одну потеряешь – быть твоей буйной головушке на шесте!

Погнал он кобылиц в поле; они тотчас задрали хвосты и разбежались по дремучим лесам. Опять сел царевич на камень, плакал-плакал, да и уснул. Солнышко село за лес; прибежала львица:

– Вставай, Иван-царевич! Кобылицы все собраны.

Иван-царевич встал и пошёл домой; баба-яга пуще прежнего и шумит и кричит на своих кобылиц:

– Зачем домой воротились?

– Как же нам было не воротиться? Набежали лютые звери со всего света, чуть нас совсем не разорвали.

– Ну, вы завтра забегите в сине море.

Опять переспал ночь Иван-царевич; наутро посылает его баба-яга кобылиц пасти:

– Если не упасёшь – быть твоей буйной головушке на шесте.

Он погнал кобылиц в поле; они тотчас задрали хвосты, скрылись с глаз и забежали в сине море; стоят в воде по шею. Иван-царевич сел на камень, заплакал и уснул. Солнышко за лес село, прилетела пчелка и говорит:

– Вставай, царевич! Кобылицы все собраны; да как воротишься домой, бабе-яге на глаза не показывайся, пойди в конюшню и спрячься за яслями. Там есть паршивый жеребёнок – в навозе валяется; ты украдь его и в глухую полночь уходи из дому.

Иван-царевич встал, пробрался в конюшню и улёгся за яслями; баба-яга и шумит и кричит на своих кобылиц:

– Зачем воротились?

– Как же нам было не воротиться? Налетело пчёл видимо-невидимо со всего света и давай нас со всех сторон жалить до крови!

Баба-яга уснула, а самую полночь Иван-царевич украл у неё паршивого жеребенка, оседлал его, сел и поскакал к огненной реке. Доехал до той реки, махнул три раза платком в правую сторону – и вдруг, откуда ни взялся, повис через реку высокий, славный мост. Царевич переехал по мосту и махнул платком на левую сторону только два раза – остался через реку мост тоненький-тоненький! Поутру пробудилась баба-яга – паршивого жеребёнка видом не видать! Бросилась в погоню; во весь дух на железной ступе скачет, пестом погоняет, помелом след заметает. Прискакала к огненной реке, взглянула и думает: «Хорош мост!» Поехала по мосту, только добралась до середины – мост обломился, и баба-яга чебурах в реку; тут ей и лютая смерть приключилась! Иван-царевич откормил жеребёнка в зелёных лугах; стал из него чудный конь.

Приезжает царевич к Марье Моревне; она выбежала, бросилась к нему на шею:

– Как тебя Бог сохранил?

– Так и так, говорит. Поедем со мной.

– Боюсь, Иван-царевич! Если Кощей догонит, быть тебе опять изрублену.

– Нет, не догонит! Теперь у меня славный богатырский конь, словно птица летит.

Сели они на коня и поехали. Кощей Бессмертный домой вороча́ется, под ним конь спотыкается.

– Что ты, несытая кляча, спотыкаешься? Али чуешь какую невзгоду?

– Иван-царевич приезжал, Марью Моревну увёз.

– А можно ли их догнать?

– Бог знает! Теперь у Ивана-царевича конь богатырский лучше меня.

– Нет, не утерплю, – говорит Кощей Бессмертный, – поеду в погоню.

Долго ли, коротко ли – нагнал он Ивана-царевича, соскочил наземь и хотел было сечь его острой саблею; в те поры конь Ивана-царевича ударил со всего размаху копытом Кощея Бессмертного и размозжил ему голову, а царевич доконал его палицей. После того наклал царевич груду дров, развёл огонь, спалил Кощея Бессмертного на костре и самый пепел его пустил по ветру.

Марья Моревна села на Кощеева коня, а Иван-царевич на своего, и поехали они в гости сперва к ворону, потом к орлу, а там и к соколу. Куда ни приедут, всюду встречают их с радостью:

– Ах, Иван-царевич, а уж мы не чаяли тебя видеть. Ну, да недаром же ты хлопотал: такой красавицы, как Марья Моревна, во всём свете поискать – другой не найти!

Погостили они, попировали и поехали в своё царство; приехали и стали себе жить-поживать, добра наживать да медок попивать».

Краткое содержание “Зимний дуб” Юрия Нагибина

Зима. Снег за ночь засыпал дорожку, которая ведет к школе. Молоденькая учительница осторожно ставит ножки в маленьких, отороченных мехом ботиночках, иногда оглядывается, любуясь на следы, оставляемые острыми носочками. Анне Васильевне нравилось, как мороз покусывает нос, щеки и забирается под шубку. Работает она в школе только два года, но жители всех окружающих поселков уже знают и уважают ее, и от того ей радостно и спокойно.

На встречу по узенькой тропке идет объездчик с конезавода по фамилии Фролов. Его сын учится у Анны Васильевны. Снимает

В школу с широкими, расписанными морозами окнами уже текут ручейки школьников в капорах, платочках, картузах, шапочках, ушанках и башлыках. Первый урок у Анны Васильевны в пятом «А». Как и в прошлом году, она волнуется, начиная рассказывать тему урока – имена существительные, переживает – вдруг кто-то из учеников не поймет. Неожиданно дверь в класс тихонько открывается и на пороге появляется Коля Савушкин, смущенный, в разношенных

Урок тем временем продолжается. Ученики дают примеры имен существительных. Со всех сторон летят слова: кошка, окно, дорога, гвоздик, город, улица… Савушкин поднимает руку и отчетливо произносит: «зимний дуб». Раздается смех, но Коля не замечает его, для него все очевидно – «зимний дуб» это существительное. Учительница вызывает его в учительскую, где пытается понять, почему он все время опаздывает, а мальчик и сам не знает. Ходит короткой дорогой, в снежки с ребятами не играет. Решают вместе пойти к его маме – «душевной нянечке» из санаторной водолечебницы с обмякшими от горячей воды, матерчатыми руками. Вот и время позволяет – сейчас два часа, а Колина мама работает с трех. Папы у мальчика нет – на войне погиб.

Тропинка к дому мальчика начинается прямо от школы, бежит вдоль ручья. Ступишь на нее и будто оказываешься в другом мире, наполненном тишиной и покоем. Все вокруг белое, деревья сокрыты снегом, и только тонкие веточки берез кажутся нарисованными тушью на небе. На полянках среди расступившихся деревьев виднеются заячьи следы, а кое-где попадаются и большие следы лося. Сама учительница и не догадалась бы, что здесь сохатый прошел, зато Коля все знает, хоть и не видел его никогда.

Ручей покрыт льдом, только в некоторых местах темным глазком проглядывает вода. Коля и про это все знает – теплые ключи бьют, вот вода и не замерзает. И точно, приглядывается учительница, видит тоненький стебелек с пузырьками, похожий на ландыш. Играет носком ботинка в снег, падающий в воду, лепит замысловатые фигуры. А Коля уже вперед ушел по теряющейся в лесу тропинке. Обогнула она боярышник, вышла на полянку, а здесь в белой, сверкающей одежде стоит зимний дуб. Нижние ветки шатром раскинулись над поляной, ствол как будто обшит серебряными нитками, весь блестит маленькими зеркалами. Кажется Анне Васильевне, что дуб ступает к ней на встречу, приветствует ее.

Коля возится под корнями огромного, как собор, дерева. Вот он нашел свернувшегося в клубок ежа с острыми иглами в сопревших тоненьких листьях. А здесь, в маленьком гроте с сосульками, сидит коричневая, как будто картонная, лягушка, спит, претворяется будто мертвая. Целый волшебный мир Савушкина с затаившимися жучками и ящерками предстает перед Анной Васильевной, она всматривается в него, радуется и вздрагивает от неожиданности, когда мальчик говорит, что они уже опоздали, и мама ушла на работу.

Сухими и холодными кажутся Анне Васильевне теперь ее уроки. Как бессилен человек перед тем миром, который может открыться ему, стоит только присмотреться. Думает она, что и учительница она не такая умелая, и ни шагу по пути к умению и мудрости еще не сделала. Сомневается, сможет ли вообще найти этот путь. Поблагодарила мальчика за прогулку, а тот нахлобучил ушанку, поднял с земли палку и протягивает ее ей, чтобы от лося могла уберечься, если вдруг тот наскочит на нее по дороге. Пошла учительница, а Коля остался у дуба, будто издали охраняет ее. Поняла, что самым удивительным в лесу и был этот мальчик, смелый и добрый.

Краткое содержание Нагибин Зимний дуб для читательского дневника

Коля Савушкин — главный герой рассказа «Зимний дуб» советского писателя Юрия Марковича Нагибина. Мальчик рос в бедной многодетной семье. Отец у него погиб на войне, мать работала простой нянечкой в санатории. Коля постоянно опаздывал в школу на первый урок, хотя и жил недалеко от школы. Анна Васильевна — молодая учительница русского языка была этим очень рассержена и решила навестить мать Савушкина и поговорить с ней об опозданиях сына.

После уроков мальчик повел женщину к себе домой через заснеженный лес. Они, как будто оказались совсем в ином мире беззвучия и покоя. Ничто не нарушало тишину этого заколдованного зимой царства. Снежное покрывало, на котором виднелись следы птиц и зверей, окутывало землю. Ручей был закован в ледовый панцирь. Там, где били теплые ключи, можно было разглядеть текущую воду. А царем этих мест был зимний дуб. Анна Васильевна была так очарована видом зимнего леса, что поняла, почему Савушкин опаздывает в школу.

Рассказ учит тому, что надо уметь видеть красоту вокруг себя.

Можете использовать этот текст для читательского дневника

Краткое содержание Нагибин Зимний дуб

Совушкин каждый раз опаздывает в школу. Учительница русского языка – Анна Васильевна, каждый раз относилась к нему снисходительно и прощала мальчика. В этот раз его опоздание вывело из себя молодую учительницу. Анна Васильевна решает обсудить поведение ученика с его матерью.

Учительнице всего 24 года. Она молода и работает всего-то два года, но все это не имеет значения. Анна очень мудра и постоянно стремится совершенствоваться. Именно поэтому ее все любят, среди коллег она уважаема и любима как мудрый педагог.

Случай с Совушкином ее серьезно обеспокоил. Молодая учительница из всех сил хочет понять мальчика и решить задачу. Узнав, что ученик опаздывает из-за прекрасного зимнего зрелища она очень взволновалась и поняла, что ей не удавалось до сих пор по настоящему узнать душу маленького мальчика. Теперь она будет стремиться быть еще более внимательной. Случай с мальчиком сделал ее взрослее и мудрее.

Голосов: 166
Читать краткое содержание Нагибин Зимний дуб. Краткий пересказ. Для читательского дневника возьмите 5-6 предложений

Популярные сегодня пересказы

• Краткое содержание Терешечка (народная сказка)
  Сказка о том, как старик со старухой живут рука об руку. Для полного семейного счастья им не хватает лишь детей. От скуки и одиночества, пеленают в избе маленькую колодочку и успокаивают, будто малое дитя.
• Приключения муравьишки — краткое содержание сказки Бианки
  Высоко на березу залез Муравей да устал по дороге. Сел на сухой листочек отдохнуть немножко, чтобы вниз спуститься. Жизнь муравьиная строгим правилам подчинена: не вернешься домой до заката солнца
• Идиот — краткое содержание романа Достоевского
  Действие романа происходит в конце 1867 года. Главный герой князь Мышкин, после продолжительного лечения в одном из швейцарских санаториев, прибывает в Петербург. В дороге 26-летний Лев Николаевич знакомится
• Салтыков-Щедрин
  Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин подарил читателям замечательные сатирические произведения с глубоким смыслом. В Тверской губернии 15 января 1826 года появился на свет будущий литературный и общественный деятель

Рассказ о себе[1]

Я родился 3 апреля 1920 года в Москве, возле Чистых прудов, в семье служащего. Когда мне было восемь лет, мои родители расстались, и моя мать вышла замуж за писателя Я. С. Рыкачева.

Я обязан матери не только прямо унаследованными чертами характера, но основополагающими качествами своей человеческой и творческой личности, вложенными в меня в раннем детстве и укрепленными всем последующим воспитанием. Эти качества: уметь ощущать драгоценность каждой минуты жизни, любовь к людям, животным и растениям.

В литературном обучении я всем обязан отчиму. Он научил меня читать только хорошие книги и думать о прочитанном.

Мы жили в коренной части Москвы, в окружении дубовых, кленовых, вязовых садов и старинных церквей. Я гордился своим большим домом, выходившим сразу в три переулка: Армянский, Сверчков и Телеграфный.

И мать, и отчим надеялись, что из меня выйдет настоящий человек века: инженер или ученый в точных науках, и усиленно пичкали меня книгами по химии, физике, популярными биографиями великих ученых. Для их собственного успокоения я завел пробирки, колбу, какие-то химикалии, но вся моя научная деятельность сводилась к тому, что время от времени я варил гуталин ужасного качества. Я не ведал своего пути и мучился этим.

Зато все уверенней чувствовал себя на футбольном поле. Тогдашний тренер «Локомотива» француз Жюль Лимбек предсказывал мне большое будущее. Он обещал ввести меня к восемнадцати годам в дубль мастеров. Но моя мать не хотела смириться с этим. Видимо, под ее нажимом отчим все чаще убеждал меня что-нибудь написать. Да, вот так искусственно, не по собственному неотвратимому позыву, а под давлением извне началась моя литературная жизнь.

Я написал рассказ о лыжной прогулке, которую мы предприняли всем классом в один из выходных дней. Отчим прочел и грустно сказал: «Играй в футбол». Конечно, рассказ был плох, и все же я с полным основанием считаю, что уже в первой попытке определился мой столбовой литературный путь: не придумывать, а идти впрямую от жизни – или текущей, или минувшей.

Я отлично понял отчима и не пытался оспорить уничтожающую оценку, скрывавшуюся за его хмурой шуткой. Но писание захватило меня. С глубоким удивлением обнаружил я, как от самой необходимости перенести на бумагу несложные впечатления дня и черты хорошо знакомых людей странно углубились и расширились все связанные с немудреной прогулкой переживания и наблюдения. Я по-новому увидел моих школьных товарищей и нежданно сложный, тонкий и запутанный узор их отношений. Оказывается, писание – это постижение жизни.

И я продолжал писать, упорно, с мрачным ожесточением, и моя футбольная звезда сразу закатилась. Отчим доводил меня до отчаяния своей требовательностью. Порой я начинал ненавидеть слова, но оторвать меня от бумаги было делом мудреным.

Все же, когда я закончил школу, мощная домашняя давильня снова пришла в действие, и вместо литфака я оказался в 1-м Московском медицинском институте. Сопротивлялся я долго, но не мог устоять перед соблазнительным примером Чехова, Вересаева, Булгакова – врачей по образованию.

По инерции я продолжал старательно учиться, а учеба в медвузе – труднейшая. Ни о каком писании теперь и речи быть не могло. Я с трудом дотянул до первой сессии, и вдруг посреди учебного года открылся прием на сценарный факультет киноинститута. Я рванулся туда.

ВГИК я так и не кончил. Через несколько месяцев после начала войны, когда последний вагон с институтским имуществом и студентами ушел в Алма-Ату, я подался в противоположную сторону. Довольно порядочное знание немецкого языка решило мою военную судьбу. Политическое управление Красной армии направило меня в седьмой отдел Политического управления Волховского фронта. Седьмой отдел – это контрпропаганда.

Но прежде чем говорить о войне, расскажу о двух своих литературных дебютах. Первый, устный, совпал по времени с моим переходом из медицинского во ВГИК.

Я выступил с чтением рассказа на вечере начинающих авторов в клубе писателей.

А через год в журнале «Огонек» появился мой рассказ «Двойная ошибка»; характерно, что он был посвящен судьбе начинающего писателя. Мартовскими, грязно заквашенными улицами я бегал от одного газетного киоска к другому и спрашивал: нет ли последнего рассказа Нагибина?

Первая публикация светится в памяти ярче, чем первая любовь.

…На Волховском фронте мне пришлось не только выполнять свои прямые обязанности контрпропагандиста, но и сбрасывать листовки на немецкие гарнизоны, и выбираться из окружения под печально знаменитым Мясным бором, и брать (так и не взяв) «господствующую высоту». На протяжении всего боя с основательной артиллерийской подготовкой, танковой атакой и контратакой, стрельбой из личного оружия я тщетно силился разглядеть эту высоту, из-за которой гибло столько людей. Мне кажется, что после этого боя я стал взрослым.

Впечатлений хватало, жизненный опыт скапливался не по крупицам. Каждую свободную минуту я кропал коротенькие рассказы, и сам не заметил, как их набралось на книжку.

Тоненький сборник «Человек с фронта» вышел в 1943 году в издательстве «Советский писатель». Но еще до этого меня заочно приняли в Союз писателей. Произошло это с идиллической простотой. На заседании, посвященном приему в Союз писателей, Леонид Соловьев прочел вслух мой военный рассказ, а А. А. Фадеев сказал: «Он же писатель, давайте примем его в наш Союз…»

В ноябре 1942 года уже на Воронежском фронте мне крупно не повезло: дважды подряд меня засыпало землей. В первый раз во время рупорной передачи из ничьей земли, второй раз по пути в госпиталь, на базаре маленького городка Анны, когда я покупал варенец. Откуда-то вывернулся самолет, скинул одну-единственную бомбу, и я не попробовал варенца.

Из рук врачей я вышел с белым билетом – путь на фронт был заказан даже в качестве военного корреспондента. Мать сказала, чтобы я не оформлял инвалидности. «Попробуй жить, как здоровый человек». И я попробовал…

На мое счастье, газета «Труд» получила право держать трех штатских военкоров. Я работал в «Труде» до конца войны. Мне довелось побывать в Сталинграде в самые последние дни битвы, когда «дочищали» Тракторозаводской поселок, под Ленинградом и в самом городе, затем при освобождении Минска, Вильнюса, Каунаса и на других участках войны. Ездил я и в тыл, видел начало восстановительных работ в Сталинграде и как там собрали первый трактор, как осушали шахты Донбасса и рубили обушком уголек, как трудились волжские портовые грузчики и как вкалывали, сжав зубы, ивановские ткачихи…

Все виденное и пережитое тогда неоднократно возвращалось ко мне много лет спустя в ином образе, и я опять писал о Волге и Донбассе военной поры, о Волховском и Воронежском фронтах и, наверное, никогда не рассчитаюсь до конца с этим материалом.

После войны я занимался в основном журналистикой, много ездил по стране, предпочитая сельские местности.

К середине 1950-х я разделался с журналистикой и целиком отдался чисто литературной работе. Выходят рассказы, добро замеченные читателями, – «Зимний дуб», «Комаров», «Четунов сын Четунова», «Ночной гость», «Слезай, приехали». В критических статьях появились высказывания, что я наконец-то приблизился к художнической зрелости.

В последующую четверть века у меня вышло много сборников рассказов: «Рассказы», «Зимний дуб», «Скалистый порог», «Человек и дорога», «Последний штурм», «Перед праздником», «Ранней весной», «Друзья мои, люди», «Чистые пруды», «Далекое и близкое», «Чужое сердце», «Переулки моего детства», «Ты будешь жить», «Остров любви», «Берендеев лес» – перечень далеко не полный. Обратился я и к более крупному жанру. Кроме повести «Трудное счастье», в основе которой лежит рассказ «Трубка», я написал повести: «Павлик», «Далеко от войны», «Страницы жизни Трубникова», «На кордоне», «Перекур», «Встань и иди» и другие.

Один из ближайших моих друзей взял меня однажды на утиную охоту. С тех пор в мою жизнь прочно вошла Мещера, мещерская тема и мещерский житель, инвалид Отечественной войны, егерь Анатолий Иванович Макаров. Я написал о нем книгу рассказов и сценарий художественного фильма «Погоня», но, помимо всего, я просто очень люблю этого своеобычного, гордого человека и ценю его дружбу.

Ныне мещерская тема, а правильнее сказать, тема «природа и человек» осталась у меня лишь в публицистике – не устаю надсаживать горло, взывая о снисхождении к изнемогающему миру природы.

О своем Чистопрудном детстве, о большом доме с двумя дворами и винными подвалами, о незабвенной коммунальной квартире и ее населении я рассказал в циклах «Чистые пруды», «Переулки моего детства», «Лето», «Школа». Последние три цикла составили «Книгу детства».

Мои рассказы и повести – это и есть моя настоящая автобиография.

В 1980–1981 годах были подведены предварительные итоги моей работы новеллиста: издательство «Художественная литература» выпустило четырехтомник, составленный только из рассказов и нескольких маленьких повестей. Вслед за тем я собрал под одной обложкой свои критические статьи, размышления о литературе, о любимом жанре, о товарищах по оружию, о том, что строило мою личность, а строили ее люди, время, книги, живопись и музыка. Название сборника – «Не чужое ремесло». Ну а дальше я продолжал писать о современности и о прошлом, о своей стране и чужих землях – сборники «Наука дальних странствий», «Река Гераклита», «Поездка на острова».

Вначале я был рабски предан Его Величеству Факту, затем пробудилась фантазия, и я перестал цепляться за зримую очевидность явлений, теперь оставалось отбросить сковывающие рамки времени. Протопоп Аввакум, Марло, Тредиаковский, Бах, Гёте, Пушкин, Тютчев, Дельвиг, Аполлон Григорьев, Лесков, Фет, Анненский, Бунин, Рахманинов, Чайковский, Хемингуэй – вот новые герои. Чем объясняется подобный, довольно пестрый подбор имен? Стремлением воздать Богу Богово. В жизни многим недодается по заслугам, особенно же творцам: поэтам, писателям, композиторам, живописцам. Их убивают не только на дуэлях, как Марло, Пушкина, Лермонтова, но и более медленным и мучительным способом – непониманием, холодом, слепотой и глухотой. Художники в долгу перед обществом – это общеизвестно, но и общество в долгу перед теми, кто доверчиво несет ему свое сердце. Антон Рубинштейн говорил: «Творцу нужна похвала, похвала и похвала». Но как мало похвал выпало при жизни на долю большинства из названных мною творцов!

Конечно, далеко не всегда мною движет желание компенсировать ушедшего творца за недополученное при жизни. Порой совсем иные мотивы заставляют меня обращаться к великим теням. Пушкин, скажем, уж никак не нуждается в чьем-либо заступничестве. Просто однажды я крепко усомнился в пресловутом легкомыслии Пушкина-лицеиста, в безотчетности его молодого стихотворчества. Я всем нутром ощутил, что Пушкин рано постиг свое избранничество и принял на себя непосильную для других ношу. А когда я писал о Тютчеве, мне хотелось разгадать тайну создания одного из самых личных и горестных его стихотворений…

Вот уже долгие годы я много времени отдаю кино. Начал я с самоэкранизаций, это был период учебы, так и не завершенной в киноинституте, освоение нового жанра, затем стал работать над самостоятель ными сценариями, к ним относятся: дилогия «Председатель», «Директор», «Красная палатка», «Бабье царство», «Ярослав Домбровский», «Чайковский» (в соавторстве), «Блистательная и горестная жизнь Имре Кальмана» и другие. К этой работе я пришел не случайно. Все мои рассказы и повести – локальны, а мне захотелось пошире охватить жизнь, чтобы зашумели на моих страницах ветры истории и народные массы, чтобы переворачивались пласты времени и совершались большие протяженные судьбы.

Конечно, я работал не только для «крупномасштабного» кино. Я рад своему участию в таких фильмах, как «Ночной гость», «Самый медленный поезд», «Девочка и эхо», «Дерсу Узала» (премия «Оскар»), «Поздняя встреча»…

Ныне я открыл для себя еще одну интересную область работы: учебное телевидение. Я сделал для него ряд передач, которые сам же и вел, – о Лермонтове, Лескове, С. Т. Аксакове, Иннокентии Анненском, А. Голубкиной, И.-С. Бахе.

Так что же главное в моей литературной работе: рассказы, драматургия, публицистика, критика? Конечно, рассказы. Я и впредь основное внимание намерен отдавать малой прозе.

Мадам Жизнь

Познавательно-развлекательный проект

Отзыв о рассказе Нагибина «Зимний дуб»

Главные герои рассказа Юрия Нагибина «Зимний дуб» — молодая сельская учительница и ее ученик. Анна Васильевна всего год назад пришла в сельскую школу после института, но уже считалась опытным преподавателем русского языка. Ученики и их родители относились к ней уважительно, называя по имени и отчеству.

На уроки почти все ребята приходили вовремя, не смотря на то, что шли они в школу из нескольких деревень, из торфяного городка и из санатория нефтяников. Вот только ученик по фамилии Савушкин частенько опаздывал.

В один из январских дней, когда Анна Васильевна только начала урок, объясняя ученикам, что такое существительное, на пороге класса уже привычно возник опоздавший Савушкин. Учительница подождала, пока он усядется, и продолжила урок. Она предложила назвать детям примеры существительного.

Ученики наперебой стали называть те предметы, что каждый день видели вокруг себя. Все они называли правильные примеры, и только в конце поднялся Савушкин, который в качестве примера существительного назвал «зимний дуб».

Анна Васильевна пыталась его поправить, сказав, что существительным является только слово «дуб», но Савушкин стоял на своем, и говорил про «зимний дуб». В результате, Анна Васильевна велела ему после уроков зайти в учительскую.

Когда Савушкин пришел в учительскую, Анна Васильевна попыталась узнать, почему он опаздывает в школу. Савушкин сказал, что он живет при санатории, и что выходит в школу за целый час. Учительница не поверила ему, потому что знала, что путь от санатория до школы по шоссе занимает всего пятнадцать минут.

Но Савушкин сказал, что он ходит не по шоссе, а напрямую, через лес. Так и не поняв причину опозданий ученика, Анна Васильевна решила побеседовать с его матерью, которая работала в санатории нянечкой. В тот день мать Савушкина выходила на работу во второй половине дня, и учительница попросила Савушкина проводить ее к ней.

Савушкин повел Анну Васильевну короткой дорогой. Едва они вошли в лес, как словно бы очутились в сказке. Деревья стояли, засыпанные снегом, а на снегу виднелись следы различных животных. Савушкин показал учительнице следы лося, а потом привел к ручью, который не замерзал даже зимой. А уже на выходе из леса учительница увидела зимний дуб, который стоял на поляне, весь усыпанный снегом. Дуб был могучий и очень красивый в своем зимнем наряде.

Савушкин с увлечением принялся открывать тайны зимнего дуба. У корней могучего дерева нашли приют множество животных. Савушкин показал Анне Васильевне спящего ежика, лягушку, которая неподвижно лежала под снегом и других мелких животных.

Анну Васильевну так увлекло лесное путешествие, что она не заметила, как прошло больше часа. Теперь она поняла, почему Савушкин опаздывал в школу, когда шел короткой дорогой. Сначала она посоветовала ученику ходить школу по шоссе, но потом передумала и разрешила ему ходить через лес.

Анна Васильевна попрощалась с Савушкиным и пошла обратно к школе. А он остался стоять возле дуба, провожая ее взглядом.

Таково краткое содержание рассказа.

Главная мысль рассказа Нагибина «Зимний дуб» заключается в том, что не следует быть поспешным в суждениях. Анна Васильевна считала, что Савушкин обманывает ее, и опаздывает в школу из-за того, что с кем-то играет на улице перед школой. Но оказалось, что ее ученик знает и понимает красоту природы, и именно из-за этой красоты он и опаздывает на уроки.

Рассказ Нагибина «Зимний дуб» учит быть внимательным к людям, ценить красоту природы.

В рассказе мне понравился школьник Савушкин, который любит природу, понимает ее красоту. Савушкин показал учительнице, каким красивым может быть зимний лес и как много тайн он хранит от людей.

Какие пословицы подходят к рассказу Нагибина «Зимний дуб»?

Какой лес без чудес.
Снег лежит, земля – не дрожит.
Короткий путь еще не самый верный.

Эта запись защищена паролем. Введите пароль, чтобы посмотреть комментарии.

Отзыв: Книга “Король, дама, валет” – Владимир Набоков – Очень психологичные образы

«Король, дама, валет» – это один из первых романов Набокова, в предисловии было написано, что в нем присутствует «жесткий психологизм», и меня это очень заинтересовало, но насколько я знаю произведения этого автора, они все довольно психологичны.

Итак, дело происходит, насколько я поняла, в Австрии. Молоденький парень Франц приезжает из провинции в столицу и сразу же влюбляется в богатую замужнюю даму, Марту. Как оказывается, она тоже не ровно дышит к своему обожателю. И они начинают составлять преступный план, чтобы быть вместе. Несмотря на то, что интрига может показаться интересной, в книге довольно мало чего происходит. События, конечно, так или иначе развиваются, но в принципе, пересказать весь сюжет можно очень быстро, вполне можно уложиться в 5-6 коротких предложений.

Мне понравилось, как Набоков мастерски изобразил атмосферу, какие-то зрительные образы. Во время чтения я вспоминала фильмы Дэвида Линча, он вполне, как мне кажется, мог бы экранизировать это произведение – очень похожие образы, какие-то скачкообразные, местами размытые, какие-то цветные пятна и тут и там, часто, особенно под конец, появляется ощущение безумия, бреда, какой-то горячки. Это восхищает еще и потому, что автор не старается шокировать словом напрямую, скорее сочетание каких-то образов вызывают довольно сильные чувства.

Но, думаю, главное в сюжете, все же, драма, которая происходит внутри главных героев. Главную партию тут играет адюлтер между совсем молодым парнем, и богатой дамой, тоже еще не старой, но все же не юной девушкой. Очень интересно прописаны роли – Франц неуверенный в себе, закомплексованный, почти еще подросток. Естественно, внимание красивой, ухоженной богатой женщины ему не только льстит, оно служит для него тем компасом, который ведет его в жизни, та сила, которая придает ему уверенности в себе. Он становится зависимым от отношений с Мартой, потому что она его источник самоуважения, любви к себе, потому что внутри него этого источника нет. И именно эта личность прописана очень детально, мне кажется, автор проделал большую работу, чтобы продемонстрировать внутренний мир Франца во всем объеме, включая его прошлое.

Марта – тоже довольно интересный персонаж, хотя я и не встречала таких как она. Ей по сути не нужна любовь, не нужны забота и внимание. Все что ей нужно от мужчины – это безусловное поклонение и подчинение, ну и деньги, много денег. Марта не умеет любить за то, что человек просто есть, ей обязательно нужно превратить мужчину в послушного щенка, и после этого она будет считать, что любит.

Ну и ее муж, Курт Драйер, занимает в романе меньше всего места, но тоже нельзя сказать, что к описанию его личности автор подошел небрежно. Драйер простой, жизнерадостный, я бы даже назвала его «мужлан». На первый взгляд он заботится о своей жене, он безусловно воспринимает ее как большую часть своей жизни и не представляет себя без нее. Он нуждается в ее любви, и считает, что демонстрирует ей свою любовь. Только вот, к сожалению, он закутался по уши в иллюзии, как ребенок, который считает, что если засунуть голову под одеяло, то он спрятался. На самом деле, Драйер не способен на разговоры «по сердцам», на искреннее выражение своих чувств. Все, что он умеет, – это назвать жену «душа моя» и продемонстрировать ей свой капитал в денежном эквиваленте. Он очень хочет, чтобы Марта отвечала ему взаимностью, и трактует ее поведение только в свою пользу, потому что он очень-очень хочет верить, что она с ним счастлива, и не обращает внимание на очевидные факты, которые не просто говорят, просто кричат об обратном. Иногда, впрочем, в его сознании появляется мысль, что все не идеально, но он от нее отмахивается, убеждая себя в абсурдной мысли, что именно холодность жены и есть показатель счастья. К сожалению, такие мужчины есть и в реальной жизни. И тут я опять позволю себе восхититься мастерством Набокова, который так мастерски подметил и описал в романе разные психотипы.

В чем же суть романа? Если честно, то я долго думала над этим, потому что после того, как я закончила чтение, у меня не было какого-то четкого осознания, и по правде сказать, концовка меня даже разочаровала. Я подумала, что, возможно, это как у того же Дэвида Линча главное не финал, а процесс. И, наверное, это так и есть. Мне кажется, что Набоков просто хотел описать внутренний мир своих героев, и показать, как души людей могут запутаться в паутине страсти, желаний и комплексов, и как сложно, и даже почти невозможно, из этой паутины выбраться.

В заключение могу сказать, что в целом мне понравилась книга – читать было интересно, местами роман затягивал в первую очередь своей атмосферой, но также я хотела узнать, чем все закончится. Но вот концовка оставила какое-то странное впечатление, такое чувство, что большую часть романа автор стремился сделать психологичной до деталей, в под конец все скинул в область бреда, так что я уже не понимала ни мыслей героев, ни их чувств, ни их действий. Так что, прочитать я роман советую, но высшую оценку не поставлю.

Краткое содержание романа Король, дама, валет Набокова

Популярные сегодня пересказы

• Дракон — краткое содержание сказки Шварца
  На кухне у очага вольготно расположился кот. Уставший с дороги путник, которого звали Ланцелот зашёл в дом. Он позвал хозяев, но в ответ никто не отозвался, и тогда он обратился к коту. Тот рассказал, что хозяин архивариус Шарлемань
• Чистый понедельник — краткое содержание рассказа Бунина
  1912 год. Москва. Каждый вечер рассказчик навещает одну и ту же девушку. Она очень красивая. У нее черные локоны и прекрасные черные глаза, смуглая кожа. Внешность рассказчика такая же яркая
• Маленькая Баба-Яга — краткое содержание сказки Пройслера
  Сказка О. Пройслера «Маленькая Баба-Яга» повествует о приключениях ведьмы. Она живёт в лесу в небольшом домике вместе с говорящим вороном Абрахасом.
• Гарри Поттер и Дары Смерти — краткое содержание книги Роулинг
  «Гарри Поттер и Дары Смерти» — одна из частей знаменитого романа о мальчике-волшебники автора Роулинг. В этой части рассказывается о том, как пожиратели смерти готовились к покушению

Рецензии на книгу «Король, дама, валет» Владимир Набоков

«Король, дама, валет» — очень игровое произведение. Все эти перестановки и неожиданно выхваченные карты из закрытой колоды — кто попадётся? И дело здесь даже не в том, что король бьёт даму, а дама — валета, дело в том, кто окажется королём? Перед нами три центральных персонажа: некий молодой человек Франц, переезжающий из отчего дома в другой город на службу к дяде (устроили по знакомству), его успешный дядя-коммерсант Драйер, наживший состояние на спортивных и прочих магазинах, и жена Драйера Марта, известная лишь тем, что удачно вышла замуж и живёт себе припеваюче, всё имеет, кроме разве что любовника. Три персонажа. Три карты. Казалось бы, провести бы между ними линию по гендерному признаку, а нет, не всё так просто. Карта короля переходит от одного к другому, оказываясь легким мановением рук, то в кармане пиджака богача Драйера, то в лифе платья Марты или же вдруг в финале — в подкладке долгожданного смокинга Франца. Каждый персонаж периодически ведёт. Драйер — успешен, молод, красив, деньги делает одной правой. А где деньги, там и власть. Конечно, он король, это очевидно при первом взгляде, но… Есть Марта, его жена. Правит не он, а она. Она распоряжается домом, садом, под ее капризы покупаются вещи или приглашаются гости, решает она, всегда, и не дай бог начать ей перечить, не дождется после этого Драйер ни доброго слова, ни приносящей удовольствие улыбки. Вот она, королева! Но… Есть Франц, который по службе продвигается, да и про амурные дела не забывает. А после вместе с Мартой задумывает совершить убийство и чуть от этого не сходит с ума. Франц, значит, решает, ведь он — та единственная вещь, которой Марте не хватало. Он любовник. Он способен подвигнуть Марту на вдовствующее положение, даже прямо этого не изъявляя. И значит правит он? Но… Есть в романе очень странный персонаж — сумасшедший старичок-фокусник, который сдает Францу комнату. Именно он говорит Францу, что тот не существует. Именно он может обернуться курочкой, бабушкой, а может и… королем? Сюжет «Короля…» банален — любовный треугольник. Но кто в этом треугольнике есть кто — это загадка посложнее. Набоков играет с читателем, не только перемешивая карточную колоду, но и вводя в свой текст сюжетные ходы произведений одного известного нам русского классика. Какого, догадались? Это и из названия видно. Кто любил играть в карты, да так, что проигрывал всё, до последнего рубля. Достоевский, кто ж еще. А Достоевского Набоков не любил, значит своей игрой зеркальных отражений он поддевает мирового классика. Мотивы произведений Достоевского можно заметить с самого начала, когда Франц, как и князь Мышкин, едет в поезде и по нелепой случайности встречается в купе с людьми, решающими его дальнейшую судьбу (вспоминайте встречу князя с Рогожиным). Кроме того, тот же любовный треугольник, в котором кто-то кого-то да должен убить. Те же вопросы, тварь ли я дрожащая или право имею? Те же и мысли, а написать ли матери, чтобы она его увезла, и чтобы ничего страшного не случилось (Франц вторит в поведении Раскольникову). Используя всё это, Набоков, повторяя сюжетные ходы Достоевского, показывает, что убийство может быть без душевных терзаний, что сойти с ума от этого невозможно, что люди не приходят к Богу после таких ситуаций и вообще Бога в них нет: Драйер меркантилен и сух, Марта тщеславна и высокомерна, Франц — тварь дрожащая и право имеет. Копаться в данных людях смысла нет, сочувствовать им — тем более. Их бытовая драма разворачивается от скуки. И смерть в конце будет, но будет она банальной, нелепой и безжалостной. Смерть окажется не очищением, а облегчением. Смерть — это не трагедия, а обычная вещь, происходящая повсеместно, и никакого высокого смысла она не несёт. Глупые люди — картинки на картах: король, дама, валет. Скучают и убивают. Скучают и умирают. Скучают и изменяют. Играют. Друг с другом. С собой. И не видят ни моря, ни неба, ни солнца, ни счастья. Для того, чтобы в художественном произведении получилась трагедия, не нужно философствовать и убивать старушку, достаточно просто утонуть в водовороте не бытия, а быта. Скука движет трагедией (или убийством), а не философия, доказывает Набоков. Обычные люди обычны. И наказание у них соответствующее — без душевных терзаний.

Короли, дамы и валеты

Какие чудесные игрушки можно вырезать и склеить из бумаги! Однажды вырезали и склеили игрушечный замок, такой большущий, что он занял весь стол, а раскрасили его так, будто был он выстроен из красных кирпичей. У него была блестящая медная крыша, были башни и подъемный мост, вода во рву была словно зеркало, да там и лежало зеркальное стекло. На самой высокой сторожевой башне стоял вырезанный из дерева дозорный с трубой, в нее можно было трубить, но он не трубил! Хозяином всему этому был мальчик по имени Вильям, он сам поднимал и опускал подъемный мост, заставлял маршировать по мосту оловянных солдатиков, а потом открывал замковые ворота и заглядывал в большую рыцарскую залу, а там, как в настоящих рыцарских залах, по стенам висели портреты в рамах. Только портреты эти были карты, вынутые из колоды: червонные, бубновые, трефовые и пиковые короли в короне и со скипетром, дамы в покрывалах, ниспадающих на плечи, и с цветком или веером в руке, валеты с алебардами и развевающимися на беретах перьями. Однажды вечером мальчик, облокотившись о стол, заглянул через открытые замковые ворота в рыцарскую залу, и тут ему вдруг показалось, будто короли делают на караул скипетрами и будто в руках пиковой дамы шевельнулся золотой тюльпан, а червонная дама даже подняла свой веер. Все четыре королевы милостиво подали Вильяму знак, что он замечен. Мальчуган придвинулся ближе, чтобы лучше видеть, но наткнулся головой на замок, и тот пошатнулся. Тогда все четыре валета — трефовый, пиковый, бубновый и червонный, выставив вперед алебарды, загородили вход в залу, чтобы он и не пытался туда проникнуть. Малыш понял и дружески кивнул картам: дескать, не беспокойтесь. Не дождавшись ответа, он кивнул еще раз и попросил: — Скажите что-нибудь! Но карты не вымолвили ни слова; когда же мальчик кивнул червонному валету в третий раз, валет соскочил со своей карты и встал посредине зала. — Как тебя зовут? — спросил он малыша. — Глаза у тебя ясные, зубы — белые, вот только руки ты мыть не любишь! Не очень-то любезно это было с его стороны!

— Меня зовут Вильям, — ответил малыш, — а это мой замок, а ты мой валет червей! — Я валет червонного короля и червонной королевы, а вовсе не твой! — заявил валет. — Я могу выйти из карты и из рамы, а о знатных господах и говорить не приходится. Мы могли бы странствовать по свету, но он нам надоел; куда покойней и уютней сидеть на карте и оставаться самим собой. — Значит, вы и вправду раньше были людьми? — спросил малыш. — Людьми мы были, — ответил червонный валет, — но не очень добрыми. Зажги мне восковую свечку, лучше всего красную, потому что это масть моя и моих господ, и тогда я расскажу нашу историю владельцу замка; ведь ты, по твоим словам, и есть владелец замка. Только смотри не перебивай меня: раз уж я говорю, то все пусть идет, как по-писаному. Видишь, это мой король, король червей: он самый старший из всей четверки королей, потому что родился первым; родился он с золотой короной на голове и державой в руках. И тут же начал править. Его королева родилась с золотым веером; веер этот ты можешь видеть и сейчас. Жилось им с малых лет просто прекрасно, в школу они не ходили, а только развлекались целый день — строили и сносили замки, ломали оловянных солдатиков и играли в куклы; бутерброд им приносили намазанный маслом с обеих сторон и посыпанный сахарной пудрой. Да, ну и времечко было, доброе старое время, так называемый золотой век, но даже и такое им надоело. Надоело оно и мне. И тогда на смену пришел бубновый король.
Больше валет ничего не сказал; мальчик хотел послушать еще, но валет не произнес больше ни слова; и тогда малыш спросил: — А потом что было? Червонный валет не ответил, он стоял навытяжку и не отрываясь глядел на горящую красную восковую свечу. Малыш стал кивать ему, кивнул еще и еще раз — никакого ответа; тогда он повернулся к бубновому валету, и после третьего кивка тот тоже соскочил со своей карты, вытянулся в струнку и произнес одно лишь единственное слово: — Свечку! Малыш тотчас же зажег красную свечку и поставил ее перед ним: бубновый валет сделал алебардой на караул и сказал: — Итак, явился бубновый король — король со стеклянным окошком-ромбиком на груди; и у королевы было такое же. Заглянешь в окошечко и сразу видишь, что оба супруга сделаны из того же самого теста, что и все другие люди. Это было всем так приятно, что им воздвигли памятник, который простоял целых семь лет, да он и был воздвигнут на века. Бубновый валет снова сделал на караул и уставился на свою красную свечку. Не дожидаясь пригласительного кивка маленького Вильяма, вперед степенно, точно аист, вышагивающий на лугу, прошествовал трефовый валет. Черный трилистник, будто птица, слетел с карты; он перелетел через голову валета, а потом снова вернулся на свое место в углу на карте. Трефовый валет, так и не попросив зажечь восковую свечку, как двое других валетов, заговорил: — Не всем достается хлеб, намазанный маслом с обеих сторон. Такой бутерброд не достался ни моему королю, ни королеве; им пришлось ходить в школу и учиться тому, чему прежние короли не учились. И у них было стеклянное окошечко на груди, но никто туда не заглядывал, разве только для того, чтобы убедиться — не испортился ли часовой механизм, а если испортился, то выбранить их за это. Кому знать, как не мне: я служил моим господам много лет, из их воли я не выхожу. Захотят мои господа, чтобы я нынче вечером больше не говорил, я и буду молчать и сделаю на караул. Вильям и ему зажег свечку, белую-пребелую. «Фью!» Не успел Вильям зажечь новую свечу, как посередине рыцарской залы стоял уже валет пик, он появился мгновенно; хотя и прихрамывал, будто колченогий. Он не отдал честь; он скрипел, словно разваливался на куски; как видно, немало пришлось ему пережить. Заговорил и он. — Каждому досталось по свечке, — сказал он, — достанется, верно, и мне, я знаю. Но если нам, валетам, зажигают по одной свечке, то нашим господам нужно зажечь в три раза больше. А уж моим королю пик с королевой, пиковой дамой, подобает не меньше как по четыре! История их испытаний так печальна! Недаром они носят траур, а в гербе у них, да и у меня тоже, — могильный заступ! Меня даже за это в насмешку прозвали Черный Пер. Есть у меня прозвище и похуже, и выговорить-то его неудобно! — И он прошептал: — Меня называют Выгребатель нечистот. А когда-то я был первым придворным кавалером короля пик, теперь я последняя фигура в колоде игральных карт. Историю моих господ рассказывать не стану. Сам разберись в ней, как знаешь. Лихие настали времена, и хорошего ждать нечего, а кончится тем, что все мы взовьемся на красных конях выше туч. Маленький Вильям зажег по три свечки каждому королю и каждой королеве, а пиковым королю с королевой досталось по четыре. В большой рыцарской зале стало светло-светло, словно во дворце самого богатого императора, а знатные господа кротко и царственно приветствовали мальчика! Червонная дама обмахивалась золоченым веером, в руке у пиковой дамы колыхался золотой тюльпан, да так, что казалось, будто он извергает пламя. Короли и королевы соскочили со своих карт и из рам в залу и стали танцевать менуэт, и валеты тоже. Они танцевали, озаренные пламенем. Казалось, вся зала горит; огонь трещал, из окон вырывалось пламя, языки пламени лизали стены, весь замок пылал. Вильям испуганно отпрянул в сторону и закричал: — Папа! Мама! Замок горит! Посыпались искры, замок пылал и пламенел, и вдруг в огне раздалось пение: — Теперь мы взовьемся на красных конях выше туч, как и подобает рыцарственным мужам и дамам. И валеты с нами! Вот какой конец постиг игрушечный замок Вильяма и фигуры из колоды игральных карт. А Вильям жив до сих пор и часто моет руки. И не он виноват, что замок сгорел.

В. Набоков «Король, дама, валет» (Читательский дневник)

Произведение В. Набокова «Король, дама, валет» – о любовном треугольнике.

Король — Драйер, успешный, «пожилой» мужчина, который живёт легко и умеет наслаждаться жизнью. Он полон новых идей, ко всему подходит творчески (даже к обучению будущего приказчика) и с удовольствием (даже в аварии, в которой никто не пострадал, находит нечто забавное).

Наши эксперты могут проверить Ваше сочинение по критериям ЕГЭ
ОТПРАВИТЬ НА ПРОВЕРКУ

Эксперты сайта Критика24.ру
Учителя ведущих школ и действующие эксперты Министерства просвещения Российской Федерации.

Драйер не боится отступать от шаблонов: общаться, например, с родственниками из другого социального круга, читать серьезные книги в поезде и пр.

Дама — его молодая (35-летняя) жена Марта, которая, в отличие от Драйера занята только тем, чтобы соответствовать всем социальным «нормам», не отставать от других дам: муж, дом, любовник.

Валет — Франц, небогатый племянник Драйера, по милости дяди вырвавшийся в столицу. Он очень хочет вырваться из бедности, но карьерный рост как таковой его мало интересует.

Роман между Мартой и Францем возникает по инициативе первой, так как наличие любовника в её возрасте она считает необходимым этапом жизни. Франц лишь поддался её соблазнению. Он чувствует к ней влечение с первой встречи, но подлинной любви к ней, пожалуй, не испытывает. Он впадает в зависимость от Марты, готов выполнить всё, что она требует, – даже убить Драйера, хотя сам этого не хочет. Он боится Драйера и вовсе не собирается занимать его место, он в каком-то смысле боится и Марту и не может ей ни в чем возразить.

Марта с каждой встречей с Францем становится одержимой идеей убить мужа и на его место поставить любовника. Она никогда не любила Драйера, не понимала его. Вариант развода с ним она не рассматривает, так как считает, что Драйер существует только для того, чтобы постоянно улучшать её материальное благополучие.

Собственно, страх остаться ни с чем — то, что действительно объединяет Франца и Марту. Если при первой нашей встрече с Францем он бежит с накатывающим рвотным рефлексом из вагона 3-го класса, то и Марту тошнит в дешевом кабаке от одной мысли, что она потеряет статус и богатство, если муж всё узнает. Франц тоже боится всё потерять. Поэтому смерть Марты для него — освобождение. От обмана, от участи убийцы, от неприятной зависимости от стареющей истеричной женщины. И его смех — когда он понимает, что Марта умерла — так ясно показывает, что никакой любви не было.

Драйер не замечает романа между женой и племянником в силу своей невнимательности к людям, к изменениям в них, он воспринимает их внешне, поверхностно, неглубоко, не замечая эволюции. Для него Франц — тот же милый провинциальный юноша, каким он увидел его впервые в поезде, Марта — та же приятная дама, на которой он когда-то женился. В сущности, и жену, и племянника он воспринимает как двигающихся манекенов (неслучайна в тексте эта параллель с новым увлечением Драйера). Он привык к ним, как к обстановке своего дома, но их интересы, мысли, желания его не интересуют, впрочем, это взаимно.

Чужая душа потемки. Придя из музея, где его так поразили лица преступников, он успокаивается, увидев Марту и Франца – «совершенно человеческие, совершенно знакомые лица». А между тем они уже мысленно убили его, называют «покойником», представляют жизнь без него в его доме.

Для Драйера смерть жены — настоящая трагедия, потому что рухнул привычный уклад жизни, а не потому что он её безумно любил. Как хозяин комнаты, которую снимал Франц, который жил с шваброй в парике, будучи уверенным, что живет с подругой сердца, так и Драйер жил с женой, которой в том образе, в каком он представлял её себе, не существовало в реальности. Может, и лучше, что он так и не узнал, какое чудовище жило с ним рядом и какие планы его жена так и не успела осуществить.

Посмотреть все сочинения без рекламы можно в нашем

Чтобы вывести это сочинение введите команду /id61852

Король, дама, валет – краткое содержание романа Набокова

• Жизнь
• Литература
• Кино
• Музыка
• Город
• Лучшее

• Об издательстве
• О подписке

• Публицистика
• Фикшн
• Медиа

• Жизнь
• Литература
• Кино
• Музыка
• Город
• Лучшее

• Публицистика
• Фикшн
• Медиа

Владимир Владимирович Набоков, что тут спорить лишний раз, — грандиозный американский писатель. Несмотря на то, что он утверждал, что сердце его говорит на русском, голова его, все-таки, была очень английской. Русская литература в упор не принимала произведения на своем языке от будущего классика Соединенных Штатов. Его романы ставили в тупик русскоязычных критиков, привыкших к размашистому эпосу, погружениям на дно души и философии, перипетиям сюжета и вечным исканиям, приправленным балами, дуэлями, полями и тройками.

Романы же Набокова были, на первый взгляд, просты, очень емки, прекрасно детализированы, метафоричны — лучшее в них, конечно же, это метафоры — но совершенно молчаливы. В романах Набокова ничего не называется прямо, мораль совершенно не прозрачна, до нее нужно докапываться, добираться, то есть, все это, разумеется, черты только положительные, но ждать материального ответа и повышения уровня продаж не приходилось. К тому времени, женатый молодой человек был вынужден перебиваться учительскими подработками по французскому языку, тренировками по теннису, что, скорее всего, достаточно сильно било по гордости человека, который всегда знал, что он великий писатель. Берлин, отобравший у него отца, ввергнувший в водоворот унижений бывшего русского дворянина, противный, скучный город пива и сосисок, совершенно не заслуживал ни любви, ни добрых слов в свою честь.

«Король, дама, валет» — это роман, написанный в отчаянно не любимом Набоковым городе, и несмотря на то, что в центре повествования тривиальный любовный треугольник, в первую очередь речь в идет именно о Берлине. Все, что здесь происходит — это детали одной большой картины, того пространства, которое воспитывает таких людей: пустых, неинтересных, подчеркнуто земных, телесных. Здесь нет ярких чувств, поворотов сюжета, здесь нет героев и антигероев, здесь даже дороги никуда не поворачивают, а заканчиваются тупиками. Зато вы найдете в избытке бесконечные перечисления предметов гардероба различной степени застиранности, рваности, ветхости, описанные маньяком-фетишистом. В городе стоит душное лето, и как будто бы все должно быть радостно и хорошо, но настолько тесно, утомительно, неинтересно, как будто дело происходит не в столице Германии, а в каком-нибудь Кировске.

Роман рассказывает нам полудетективную историю о молодом человеке, Франсе, который окрыленный надеждами юности и заботами матери, перебирается в Берлин, чтобы поступить на работу в конторе своего непонятного троюродного дяди, коего он до этого и в глаза-то не видел, а чем нужно будет заниматься в конторе как-то не уточнил. Ну и ладно. И вот при первой встрече с новоиспеченной родней, Франс безумно влюбляется в жену своего патрона, холодную, сдержанную Марту с прекрасными ногами в дорогих шелковых чулках. Марта когда-то вышла замуж по расчету, муж упорно считает ее Снежной Королевой, не способной на чувства; и вот эта леди из холодного цеха внезапно влюбляется в нелепого очкарика-племянника, вступает с ним в тайную связь (которую оказывается не очень уж и сложно скрывать), а дальше, по нарастающей, начинает планировать устранение своего супруга дабы зажить полной зажиточной жизнью с обретенным возлюбленным.

Роман предельно натуралистичен, полон подробнейших близоруких деталей, составляющих отталкивающую картину быта и нравов, отсутствия чувств, если не любви, то хотя бы банального уважения и благодарности. Во всех этих деталях и отражается основной замысле романа — в абсолютной ненависти к Берлину и всем его жителям. В России роман не был понят. Переведенный же на немецкий язык, он стал самым коммерчески успешным за всю историю набоковской литературы. Вот уж ирония.

Penguin Books

Здесь нет ни одного положительного персонажа, да хотя бы мало-мальски приятного персонажа. Не то, чтобы это было обязательное условие, но приговор, что этому миру выносит автор, поистине пугает.

Франс нелепый, несамостоятельный, слабый мальчик, за которого все решают женщины — сначала мать, потом Марта, откровенно подталкивающая его на убийство. Он не имеет никакого образования и навыков, но это было бы не так критично, будь у него хоть какие-нибудь интересы. Из всех размышлений героя мы видим только одно желание — быть состоятельным. И поэтому ему так болезненно ехать в вагоне третьего класса, снимать маленькую комнату в конце улицы, работать в магазине дяди, заполненном дорогими галстуками, костюмами, бельем — такими прекрасными и непозволительно дорогими вещицами. Все это усугубляется ужинами и обедами в доме богатого дяди, жизнью у него на содержании, постоянным подсчетом денег. И обладание Мартой — как тайное обладание всеми этими недоступными богатствами, эта любовь не делает Франса сверхчеловеком, он не становится сильнее, богаче — потому что это не ценность. Он все также пресмыкается, боится своего чокнутого домовладельца, боится своих покупателей, все время боится.

Их первый запретный поцелуй, волнение, вдохи, страсть и потеря контроля — все это прекрасно дополняется деталями рваного носка и торчащего из него нечистого мизинца. А после счастливого избавления от бремени неразделенной страсти, рисунок повествования очерчивает прелестный бардак, разбросанные вещи, все те же рваные носки, дались они ему, халаты и подштанники, выгоревший след на обоях — все эти обои в цветочек будто хороводом идут на фоне постельной романтики. Подобный натурализм хорош был для «Тихого Дона» с запахами пота и лука и коровами в окне, но честное слово, Берлин?

Скудность быта, скудность существования. Все очень дорогое, но оно вообще того не стоит. Еда, одежда, радости ночных встреч. И так по кругу, по спирали, в какой-то момент ты сам теряешься и не можешь понять, о чем тут речь? Что будет дальше, ведь ничего не происходит? Есть ли вообще выход из этого тупика.

Марта холодная, бездушная, не знавшая любви, получающая сравнения то с мадонной, то с жабой — сначала подчеркнуто фригидная, она как будто совсем не знает чувств. Она постоянно недовольна чем-то, зачем-то постоянно торгуется, делает это все тоже равнодушно, по инерции, как красивая заведенная кукла. Она думает, что любит Франса, но просто сбежать с возлюбленным (читать: с любовником) не может, потому что тогда она лишится всего своего роскошного быта, всех своих шелковых чулок и розовой туалетной воды. Она даже просчитывает на десять лет вперед карьерный рост Франса, чтобы сбежать с ним, как-то забывая о том факте, что работает он на ее мужа. Ее существование откровенно бессмысленно, ее жизнь не будет иметь развития. Франса она хочет поставить просто на место Драйера: он должен заменить его в доме, в ведении дел, в постели. Но в жизни их ничего бы не изменилось, все те же ужины, все те же смены нарядом, разве что никто бы больше не слышал раскатистого, золотистого смеха хозяина дома.

Франс впервые видит возлюбленную в поезде, на котором они случайно едут вместе, там, мельком, она очаровывает его, а по приезде он разбивает очки — как символ слепоты, полной беспомощности и дезориентации в пространстве. Она становится его поводырем, его руководителем, спокойно вкладывая в его руки орудие убийства. В финале очки снова бьются, но сейчас это трещина на стекле, искажение мира, постоянно царапающая паутинка, как расколовшийся мир.

Слепота вообще здесь имеет место быть и является чуть ли не главным пороком. Драйер по началу кажется жертвой чужой жестокости, — веселый, жизнерадостный оптимист, настоящий хозяин жизни — вот кто король в этом раскладе. Он успешен, полон идей и энергии, он горяч в противоположность своей замороженной супруге. Он постоянно шутит и смеется в пшеничные усы, чем без конца раздражает Марту. Но он содержит ее и сделал ее жизнь такой, как ей хочется: Марта никогда не высказывает недовольства своей жизнью, даже планируя будущую жизнь с Франсом, она осознает несбыточность надежд, вспоминая о том, что не сможет жить в нищете. А комфорт гораздо важнее, чем физическое отвращение при виде мужа. Но в дальнейшем мы понимаем, что Драйер просто очарован собой, он любит себя и свое дело, он увлекается, а потом резко остывает, основой его поступков оказывается только тривиальная жажда развлечений. Он просто-напросто слеп. Драйер не видит разворачивающегося под носом романа, он совершенно не верно воспринимает жену. Он может забыть об обещании или вовсе о человеке, которому оно было дано. Его взгляд направлен только внутрь себя, и кажущаяся любовь к жене — это тоже лишь элемент самолюбования, наслаждения собой и стоящей рядом красотой.

Все они говорящие куклы-манекены, которых Драйер изобретает и пытается продать американцу. Пустые, бестелесные, невесомые, чье существование не оправдано вообще ничем, а значит, чему продолжаться на страницах романа? Они действительно как карты в колоде: так выпал расклад, но они сами по себе не значат ничего, просто часть колоды. И их совершенно не жалко. Отбой.

А по сути дела, все это словоизлияние можно укомплектовать в одно-единственное предложение из небольшого рассказа «Путеводитель по Берлину»:

…Скучно, одним словом. Скучный, чужой город. И жить в нем дорого…