Текст: Коржов Дмитрий
В двадцать он сменил имя и фамилию, впервые надел косоворотку и русский кафтан. В тридцать — создал несколько капитальных трудов по русскому фольклору. Жил остро, напряженно, несмиренно. В сорок, когда был он уже известным писателем, ему едва не отрубили голову. То, что не удалось тогда, свершилось спустя тридцать лет, когда Дмитрий Балашов принял мученическую смерть на своей даче под Великим Новгородом. Итог жизни — ряд серьезнейших исследований по фольклористике, десять исторических романов и три повести, тринадцать детей.
Мы познакомились десять лет назад в Славянском ходе Мурман — Черногория. Писателю исполнилось семьдесят, но старика в нем не чувствовалось — был он мальчишески легок, резок, крут, весь — от ножа. Уверен, если б не злая воля, он жил бы и сегодня. Несмотря на восемьдесят лет, на беды и горести и крутые повороты судьбы, коих немало пережил он на своем веку… Не привелось.
— Россия больше знает Балашова как писателя, меньше — как фольклориста. Хотя, возможно, он как фольклорист значительнее, — так, неожиданно, заметил на VI Балашовских чтениях, на которых довелось побывать и мне, известный писатель-рубцововед Николай Коняев. — Если бы все, им сделанное в фольклористике, удалось собрать, мы бы имели памятник мирового значения. Причем его размеры мы не знаем, потому что наследие Балашова-ученого рассредоточено. Но для меня очевидно, что без Балашова-фольклориста не было бы Балашова — автора исторических романов…
По мнению Коняева, отказ от данных Балашову отцом фамилии и имени (отец — актер питерского ТЮЗа Михаил Кузнецов, футурист и англоман, взял фамилию Гипси, а сына назвал Эдуардом), принятие другого имени — поиск русскости, на который обрек себя будущий писатель.
— Если его отец затаптывал в себе русскость, то Дмитрий Балашов возвращался к русскости, искал ее… — считает Николай Михайлович. — Потому и принялся носить косоворотку в 20 лет, что потребовало от него и самоотречения, и жертвенности.
На мой взгляд, именно в нашей Варзуге нашел Балашов то, что искал — ту самую «русскость». В этой поморской деревне бывал он многократно с 1957 по 1964 год. Здесь собрал он богатейший фольклорный материал, позже ставший основой двух книг: «Сказки Терского берега» и «Русские свадебные песни Терского берега Белого моря».
Именно этой теме — связи Дмитрия Балашова с Варзугой, в целом с нашим краем, было посвящено мое выступление на чтениях. Все те несколько дней, что длился этот литературный праздник, в Великом Новгороде жил я у вдовы писателя — Ольги Балашовой. Ольга Николаевна — человек удивительный, настоящий подвижник, во многом благодаря ее усилиям Балашовские чтения стали явлением всероссийского масштаба. Сам Дмитрий Михайлович говорил о ней, что, «наконец встретил женщину, с которой хотел бы прожить всю жизнь…»
Ольга Николаевна позволила мне познакомиться с полным собранием его стихотворений, всего их около двухсот. Для нас — мурманчан важно, что часть из них связана с нашим краем: около десяти написаны в Варзуге, писал Балашов стихи и в Славянском ходе Мурман — Черногория, и когда путешествовал на барке «Седов». При жизни он стихи не публиковал, а напрасно. Они слабее прозы, но лучшие из них, безусловно, интересны (для понимания внутренней сути писателя, его взглядов на мир и самого себя, так просто необходимы), и не только специалистам.
На чтениях довелось вдоволь пообщаться с сыновьями Балашова, и с младшими — шестнадцатилетним Никитой и двадцатилетним Иваном, и с самым старшим — Василием. Василию Дмитриевичу уж 52! Очень похож на отца: и внешне, и по тому, как ведет себя: решительный, уверенный в своей прямоте, упрямый, вместе с тем — легкий на подъем, готовый и к спору, и к драке. Улыбчивый, открытый. Этим, впрочем, он не в отца. Тот все был чаще суров, улыбался — редко, да и, несмотря на доступность, чувствовалась в нем некоторая отстраненность, отдельность от остальных. Именно Василий Дмитриевич был с отцом в Варзуге…
— Помните?
— Как не помнить, — с улыбкой откликается Василий. — Помню, как на мыс Корабль ходили — за аметистами. Еще — как с мальчишками повздорил местными, бить меня пытались. Еще — как отец меня за сметаной на другой, высокий, берег (мы жили на пологом) послал, а с местными мальчишками повздорил. Банку выронил: покатилась по склону к воде, пробка отлетела, а сметана не пролилась — настоящая, густая, такой в городе я прежде не видел…
Но как все-таки похож на отца! Непримиримый, упертый. До крайности православный, уверенный, что нынешнее господство электроники — наступление на российскую самобытность и даже больше, ущемление личной свободы, за которым последует полное закрепощение. Считает, что коль за каждым из нас номер закреплен, это все равно что имени человека лишить, а значит, и судьбы, и Отечества. Потому отказался от российского паспорта и ИНН. Василий убежден: если этому не препятствовать, настанет срок, что людей не станет — только номера одни, как в концлагере. И ведь не переубедишь…
На чтениях зашел разговор и о том, что сейчас Балашова читают заметно меньше, чем прежде. Серьезному писателю в эпоху Марининых и Донцовых выжить трудно… И все же, очевидно, что его крепкая, искусно сработанная историческая проза по-прежнему в чести, и интерес к ней будет только расти.
— Помню времена, когда за том Балашова давали три детектива, — говорил на чтениях писатель Николай Дорошенко. — Его читали, взахлеб читали…
Согласен с ним был и второй гость из Москвы — Виктор Пронин, известный автор детективов (именно по его книге Говорухин снял своего «Ворошиловского стрелка»).
— Да иные его романы читаешь, словно детектив, — констатировал Виктор Алексеевич, а потом с мягкой улыбкой добавил: — Так что, он из нашего цеха… Верю, что он вернется, придет к современному читателю — как современный писатель!
Постоянный участник Балашовских чтений, писательница из Ревды, руководитель Ушаковского славянского хода-2007 Надежда Большакова рассказала на главном вечере форума, что проходил в малом зале Новгородской филармонии, историю одного письма — короткой переписки Балашова с врачом Владимиром Рубцовым. Тот благодаря серии «Государи московские» увлекся русской средневековой историей и — решил сплести кольчугу. Плел, читая один из балашовских романов: «Читал «Младшего сына» и плел. Читал — и плел, читал — и плел…»
Выступление Андрея Грунтовского, руководителя питерской народной драмы «Русский православный театр», было обращено к театру в жизни Балашова, но начал он тоже с кольчуг и мечей, в чем немалый специалист. Андрей Вадимович попутно еще и исторической реконструкцией занимается, а боевые доспехи русичей — нередко облачение его актеров.
— Последний раз мы обряжали его в кольчугу незадолго до смерти. Он не светился тогда, не радовался, — вспоминает Андрей Грунтовский. — Как в бой, на битву надевал…
Слушал выступающего, а в памяти почему-то ожила картинка из эйзенштейновского «Александра Невского». Русский воин, сраженный предателем, шепчет, умирая: «Коротка кольчужка…».
А Грунтовский с потаенной, тихой грустью переходит к рассказу о незавершенном с юбиляром споре о русском театре.
— «Русского театра — нет! Нет и не было…» — так он считал. И так долгое время и было. То, что мы имеем, — западно-европейская традиция, прижившаяся на русской сцене, — на краткий срок соглашался с оппонентом выступавший. А потом мягко, но уверенно, словно обращаясь к живому, слышащему его собеседнику, возражал: — Но сейчас ведь он есть. Мы же играем «Царя Максимилиана» — это народная русская драма. Русский театр есть! Даже фестиваль есть театральный — «Золотой витязь», организатором которого является Николай Бурляев…
На чтениях Русский православный театр представил постановку по прозе Бориса Шергина «Морю синему на утишение».
…А Дмитрия Михайловича Балашова та, реальная кольчуга, не уберегла. Но есть ведь и иное боевое, защитное облачение — это кольчуга нашей памяти и любви. Надежна ли она, достанет ли ей силы и крепости, чтоб укрыть от удара и Родину нашу заветную, и каждого из нас, судьба которых, как и судьба Дмитрия Балашова, — служение своему Отечеству? Верю, что выдержит этот доспех, хоть и нематериален он, а порой — тверже стали. Но зависит это от нас. От каждого.
Дмитрий БАЛАШОВ
* * *
Мороз до тридцати. Скрипит дорога,
И пар над Варзугой смерзает в снег.
Легко взбегают елки по сугробам,
А небо в нежном розовом огне.
Холодный край! Ты днесь еще любимей.
Очарованьем сказочным согрет,
Чту каждый твой порог, дома и дымы,
Успенский храм и ели в серебре.
Тебе молюсь, скитаясь по дорогам,
Еще тебя увидеть жажду вновь,
Быть может, только ты — моя любовь,
Яснеющая с каждым новым годом.
* * *
Близится конец и сердце рвется.
Варзуга, с усмешкой озорной,
Расстается навсегда со мной.
— Больше к нам, наверно, не придется?
— Что вы, я приеду этим летом!
(Веришь сам-то? Ведь уже почти
Все, что мог, собрал и все пути
Пробегают стороною где-то…)
— Увезешь кого-нибудь от нас!
Это шутка, а серьезно, взаболь,
Сами тут же возражают бабы:
— Нет, жениться можно только раз.
Я хотел сказать, что нет, неверно!
Только раз — когда нашел свою,
Что полюбит, что создаст семью,
А иначе — можно рвать и верить…
Но молчу, смеюсь, глаза в глаза.
— Не смущайте вы меня, Димитрий!
Разве взгляд смущает мой? Смотри ты!
Про себя б такого не сказал!
В жизни сделать все предельно ясным,
А тогда уже искать и звать.
Возвращаться в Варзугу опять,
И любить, и верить — все напрасно.
А пока — прощаемся, смеясь,
Пьем вино и запиваем чаем,
Послепослезавтра улетаем,
Если вьюга не задержит нас.
Так всегда рискуешь, возвращаясь
Через годы — близких не застать,
Что сейчас сбираюсь улетать
Я, в душе навеки расставаясь.
— Не миную! Встретиться придется!
На покос приеду так и так!
Варзуга теперь моя мечта…
Близится конец, и сердце рвется…
* * *
Головой в золотой пыли.
Ты груба и лицом, и станом,
Мы таких вот, скрутив арканом,
Из далеких земель вели.
Мы таких, надругавшись досыта
И рубахи напрочь сорвав,
Опрокидывали раскосых
В полевое кипение трав.
Мы вставали грязные, голые,
Закусив губу до крови,
И плескало глазами тяжелыми
Море дикой степной любви.
Что ж ты рожу отворотила?
Уж ни тем ли теперь горда,
Что прошла наша грозная сила,
Как швыряли на щит города.
Там, где кони наметом, рысью ли,
Тишина, над хлебами синь,
Измельчали мы или выросли
Из кольчужной брони пустынь.
Вечно блазнит, в веках звеня,
Чтоб Европа летела грязью
Из-под звонких копыт коня.
И любить нас шальных, неистовых,
До предела лет молодых,
Самый злой и пленительный искус
Непутевой твоей судьбы.
* * *
Когда прожито все и осенние листья в тревоге,
Словно карты мешает пропойный бродяга рассвет,
Уходи, остается земля и в полях остается дорога,
В никуда золотистой России рассеянный свет.
Одиночество, звоном встают над землею закаты,
И любимая женщина взглянет уже не любя.
Уходи от страстей, уходи от ненужной расплаты
За грехи, что свершить не пришлось. Уходи от себя.
Все равно не вернешь неразумную юность из сумрачной дали, И смешно закликать ту судьбу, что угасла вчера.
На дорогах России таким вот куски подавали,
И горюнились бабы вослед, провожая с двора.
Уходи, детям жить, не мешай оперяться иному,
Тверже посох сожми, в небылое дорога строга.
Оглянись еще раз на изломы родимого дома
И запомни не книги свои, а свои на закате стога.
Будут версты и злые березы, и пухлые тучи,
В опрокинутых далях утонут твои города.
Пусть века прошумят над могилой, и самое лучшее — Успокоиться в этой земле без креста и следа.
Дмитрий КОРЖОВ
БОРИС ВИКТОРОВИЧ ШЕРГИН
ДЛЯ УВЕСЕЛЕНЬЯ
Владимиру Сякину
В семидесятых годах прошлого столетия плыли мы первым весенним рейсом из Белого моря в Мурманское.
Льдина у Терского берега вынудила нас взять на восток. Стали попадаться отмелые места. Вдруг старик рулевой сдернул шапку и поклонился в сторону еле видимой каменной грядки.
– Заповедь положена, – пояснил старик. – «Все плывущие в этих местах моря-океана, поминайте братьев Ивана и Ондреяна».
Белое море изобилует преданиями. История, которую услышал я от старика рулевого, случилась во времена недавние, но и на ней лежала печать какого-то величественного спокойствия, вообще свойственного северным сказаниям.
Иван и Ондреян, фамилии Личутины, были родом с Мезени. В свои молодые годы трудились они на верфях Архангельска. По штату числились плотниками, а на деле выполняли резное художество. Старики помнят этот избыток деревянных аллегорий на носу и корме корабля. Изображался олень, и орел, и феникс, и лев; также кумирические боги и знатные особы. Все это резчик должен был поставить в живность, чтобы как в натуре. На корме находился клейнод, или герб, того становища, к которому приписано судно.
Вот какое художество доверено было братьям Личутиным! И они оправдывали это доверие с самой выдающейся фантазией. Увы, одни чертежи остались на посмотрение потомков.
К концу сороковых годов, в силу каких-то семейных обстоятельств, братья Личутины воротились в Мезень. По примеру прадедов-дедов занялись морским промыслом. На Канском берегу была у них становая изба. Сюда приходили на карбасе, отсюда напускались в море, в сторону помянутого корга.
На малой каменной грядке живали по нескольку дней, смотря по ветру, по рыбе, по воде. Сюда завозили хлеб, дрова, пресную воду. Так продолжалось лет семь или восемь. Наступил 1857 год, весьма неблагоприятный для мореплавания. В конце августа Иван с Ондреяном опять, как гагары, залетели на свой островок. Таково рыбацкое обыкновение: «Пола мокра, дак брюхо сыто».
И вот хлеб доели, воду выпили – утром, с попутной водой, изладились плыть на матерую землю. Промышленную рыбу и снасть положили на карбас. Карбас поставили на якорь меж камней. Сами уснули на бережку, у огонька. Был канун Семена дня, летопроводца. А ночью ударила штормовая непогодушка. Взводень, вал морской, выхватил карбас из каменных воротцев, сорвал с якорей и унес безвестно куда.
Беда случилась страшная, непоправимая. Островок лежал в стороне от расхожих морских путей. По времени осени нельзя было ждать проходящего судна. Рыбки достать нечем. Валящие кости да рыбьи черева – то и питание. А питье – сколько дождя или снегу выпадет.
Иван и Ондреян понимали свое положение, ясно предвидели свой близкий конец и отнеслись к этой неизбежности спокойно и великодушно.
Они рассудили так: «Не мы первые, не мы последние. Мало ли нашего брата пропадает в относах морских, пропадает в кораблекрушениях. Если на свете не станет еще двоих рядовых промышленников, от этого белому свету перемененья не будет».
По обычаю надобно было оставить извещение в письменной форме: кто они, погибшие, и откуда они, и по какой причине померли. Если не разыщет родня, то, приведется, случайный мореходец даст знать на родину.
На островке оставалась столешница, на которой чистили рыбу и обедали. Это был телдос, звено карбасного поддона. Четыре четверти в длину, три в ширину.
При поясах имелись промышленные ножи – клепики.
Оставалось ножом по доске нацарапать несвязные слова предсмертного вопля. Но эти два мужика – мезенские мещане по званью – были вдохновенными художниками по призванью.
Не крик, не проклятье судьбе оставили по себе братья Личутины. Они вспомнили любезное сердцу художество. Простая столешница превратилась в произведение искусства. Вместо сосновой доски видим резное надгробие высокого стиля.
Чудное дело! Смерть наступила на остров, смерть взмахнулась косой, братья видят ее – и слагают гимн жизни, поют песнь красоте. И эпитафию они себе слагают в торжественных стихах.
Ондреян, младший брат, прожил на островке шесть недель. День его смерти отметил Иван на затыле достопамятной доски.
Когда сложил на груди свои художные руки Иван, того нашими человеческими письменами не записано. На следующий год, вслед за вешнею льдиной, племянник Личутиных отправился отыскивать своих дядьев. Золотистая доска в черных камнях была хорошей приметой. Племянник все обрядил и утвердил. Списал эпитафию.
История, рассказанная мезенским стариком, запала мне в сердце. Повидать место покоя безвестных художников стало для меня заветной мечтой. Но годы катятся, дни торопятся…
В 1883 году управление гидрографии наряжает меня с капитаном Лоушкиным ставить приметные знаки о западный берег Канской земли. В июне, в лучах незакатимого солнца, держали мы курс от Конушиного мыса под Север. Я рассказал Максиму Лоушкину о братьях Личутиных. Определили место личутинского корга.
Канун Ивана Купала шкуна стояла у берега. О вечерней воде побежали мы с Максимом Лоушкиным в шлюпке под парусом. Правили в голомя. Ближе к полуночи ветер упал. Над водами потянулись туманы. В тишине плеснул взводенок – признак отмели. Закрыли парус, тихонько пошли на веслах. В этот тихостный час и птица морская сидит на камнях, не шевелится. Где села, там и сидит, молчит, тишину караулит.
– Теперь где-нибудь близко, – шепчет мне Максим Лоушкин.
И вот слышим: за туманной завесой кто-то играет на гуслях. Кто-то поет, с кем-то беседует… Они это, Иван с Ондреяном! Туман-то будто рука подняла. Заветный островок перед нами как со дна моря всплыл. Камни вкруг невысокого взлобья. На каждом камне большая белая птица. А что гусли играли – это легкий прибой. Волна о камень плеснет да с камня бежит. Причалили; осторожно ступаем, чтобы птиц не задеть. А они сидят, как изваяния. Все как заколдовано. Все будто в сказке. То ли не сказка: полуночное солнце будто читает ту доску личутинскую и начитаться не может.
Мы шапки сняли, наглядеться не можем. Перед нами художество, дело рук человеческих. А как пристало оно здесь к безбрежности моря, к этим птицам, сидящим на отмели, к нежной, светлой тусклости неба!
Достопамятная доска с краев обомшела, иссечена ветром и солеными брызгами. Но не увяло художество, не устарела соразмерность пропорций, не полиняло изящество вкуса.
Посредине доски письмена – эпитафия, – делано высокой резьбой. По сторонам резана рама – обнос, с такою иллюзией, что узор неустанно бежит. По углам аллегории – тонущий корабль; опрокинутый факел; якорь спасения; птица феникс, горящая и не сгорающая. Стали читать эпитафию:
Корабельные плотники Иван с Ондреяном
Здесь скончали земные труды,
И на долгий отдых повалились,
И ждут архангеловой трубы.
Осенью 1857-го года
Окинула море грозна непогода.
Божьим судом или своею оплошкой
Карбас утерялся со снастьми и припасом,
И нам, братьям, досталось на здешней корге
Ждать смертного часу.
Чтобы ум отманить от безвременной скуки,
К сей доске приложили мы старательные руки…
Ондреян ухитрил раму резьбой для увеселенья;
Иван летопись писал для уведомленья,
Что родом мы Личутины, Григорьевы дети,
Мезенски мещана.
И помяните нас, все плывущие
В сих концах моря-океана.
Капитан Лоушкин тогда заплакал, когда дошел до этого слова – «для увеселенья». А я этой рифмы не стерпел – «на долгий отдых повалились».
Проплакали и отерли слезы: вокруг-то очень необыкновенно было. Малая вода пошла на большую, и тут море вздохнуло. Вздох от запада до востока прошумел. Тогда туманы с моря снялись, ввысь полетели и там взялись жемчужными барашками, и птицы разом вскрикнули и поднялись над мелями в три, в четыре венца.
Неизъяснимая, непонятная радость начала шириться в сердце. Где понять!… Где изъяснить!…
Обратно с Максимом плыли – молчали.
Боялись – не сронить бы, не потерять бы веселья сердечного.
Да разве потеряешь?!
__________
Карелию невозможно представить без Белого моря. А Белого моря, кажется, уже быть не может без поморов. Они главные рыболовы, первые путешественники и бойкие купцы. Суровый климат и врожденное чувство свободы сделали этих людей одним из самых романтичных символов севера. В том, что помора делает помором, разбираемся в новом выпуске проекта «100 символов Карелии».
Сезон ловли наваги на Белом море заканчивается в конце марта, пока есть крепкий лед, поэтому поездку в поморские села Карелии — Сумпосад и Колежму — мы спланировали еще зимой.
Снегоход с уловом подъезжает к ангару. В кустарно сделанных санях за ним шесть носилок, полных наваги. Эту рыбу вчера выловили и оставили на морозе. Сейчас, когда она заледенела, можно отвезти на склад.
«А из какой вы газеты? Из «Карелии»? А мы вам не карелы, мы поморы», — заявляют рыбаки, выгружая улов. Спустя полчаса мы уже сидим в местной каптерке-гараже-мастерской, пьем кофе и слушаем истории. Несмотря на внешнюю суровость, поморы — народ гостеприимный.
Поморские рыбаки с уловом наваги. Эта рыба стала главным символом старинного села Колежма. Фото: «Республика» / Максим Алиев
Поморские рыбаки с уловом наваги. Эта рыба стала главным символом старинного села Колежма. Фото: «Республика» / Максим Алиев
Белое море освободилось от последнего ледника около 10 тысяч лет назад. С этого времени стало возможным заселение прибрежной территории представителями различных племен. Мир тогда еще не был разделен на этносы в нашем привычном понимании, освоение севера только начиналось, но люди, здесь обитавшие, четко обозначили для себя жизненный уклад, которым будут руководствоваться они, их потомки и все те, кого радушно или не очень примет Поморье.
Саамы + карелы + новгородцы
Первыми этнически обозначенными племенами на побережье Белого моря стали саамы. Следы их культуры до сих пор сохраняются в топонимии, хотя уже давно стали привычными для уха местных жителей. Названия местности, где присутствует корень «лоп» или «лоб» (Лопский берег, Лобская гора и т. д.) ко лбу человека не имеют отношения, а произошли от старого имени самих саамов — лопари или племя «лопь».
Одни из первых упоминаний лопских территорий относятся к XV веку и встречаются в новгородских переписных книгах. К саамским также относятся названия некоторых деревень: Кереть (от саамского названия саней), Нильмозеро (от слова nilm, обозначающего пасть, глотку или устье реки).
Вслед за саамами к побережью Белого моря пришли карелы. По мнению исследователя-этнографа Марины Петровой, первые племена, давшие начало карелам, пришли в IX веке в район Северного Приладожья. Двигаясь далее по системе рек и озер на север, древние карелы частично смешивались с саамами, но постепенно обретали собственные этнические черты. Шведские источники того времени повествуют о встречах викингов с народом кирьяла, который оказывал серьезное сопротивление прославленным воинам Средневековья.
Первые славянские племена пришли в эти места вслед за карелами. Дорог не было, а традиционными путями передвижения были реки. Селились рядом с водой, так и продвигались постепенно вперед. Не всегда расселение шло мирно. Легенда гласит, что село Сумский Посад названо в честь древнего племени сумь, которое обитало в этих местах. Затем племя сумь разбили шведы, а позже с оружием в руках эту землю отстояли карелы. Спустя некоторое время сюда пришли выходцы из новгородских земель.
По-настоящему массовым заселение поморской территории русскими стало к XIII — XIV векам. Многие из тех, кто осел на побережье Белого моря в это время, бежали от нашествия кочевников в поисках лучшей доли. Следующей волной славянской миграции стал исход жителей Новгорода, спасавшихся от погрома опричников Ивана Грозного в 1569-1570 гг. По данным историков, в тот поход опричное войско истребило до половины жителей Новгорода. Безусловно, многие семьи бежали от расправы, и единственным путем для них оставалась дорога на север.
Доцент ПетрГУ Андрей Приображенский в своей работе, посвященной русской топонимии в Поморье, отмечает, что процесс обрусения в Поморье шел весьма активно. К XIV веку чуть южнее, в Заонежье, о некогда жившем здесь финно-угорском населении напоминали лишь географические названия.
Не путаем берега
Миграция саамов, карелов и славян в Поморье шла волнами. Пришлые люди из разных мест оседали обособленно на берегах Белого моря — отсюда неоднородность поморской культуры, отражающаяся прежде всего в местных диалектах.
Побережье Белого моря условно делится на несколько берегов. Каждый из них имеет свои особенности.
Наибольшее влияние саамской культуры чувствуется на Терском берегу (современная Мурманская область — Кольский полуостров). Условной границей Терского берега считается поселок Умба. Далее располагается Кандалакшский берег (также современная Мурманская область), который охватывает Кандалакшскую губу и в районе Керети переходит в Карельский берег (сегодня частично находится на территории Республики Карелия). В районе карельского города Беломорска Карельский берег сменяется Поморским. Его население традиционно считало себя настоящими поморами, хотя обитатели других районов Белого моря были с этим не согласны. Восточное побережье Онежской губы носило название Онежский берег. Далее следовали Летний и Зимний берега, которые делили западное и восточное побережья Двинской губы.
Карта поморского берега. Фото: Из фондов Национального музея Карелии
Население этих мест по сути своей составляло винегрет из различных этносов, которые пришли сюда в разное время, колонизировали побережье, перемешавшись друг с другом, переняв особенности культуры, языка, быта.
Разница заметна даже среди населения деревень, расположенных рядом и относящихся к одному «берегу». Например, жители карельских Сумпосада и Колежмы, находящихся в получасе езды друг от друга, носили отличавшиеся друг от друга костюмы, да и песни у них были разные.
В Доме культуры Сумпосада есть и музей свой, и зал для выступлений. Здание требует ремонта, но работники ДК не сдаются и культуру свою берегут во всех деталях.
Дом культуры Сумпосада. Фото: «Республика» / Максим Алиев
Экспозиция предметов быта в ДК. Фото: «Республика» / Максим Алиев
Экспозиция предметов быта в ДК. Фото: «Республика» / Максим Алиев
Наталья Мошкарева
Наталья Мошкарева, ведущий методист Дома культуры села Сумский Посад:
«Сумпосадкие всегда старались одеваться в спокойные цвета, что-то было зеленоватое, что-то с розовым. Никогда не было ярких, кричащих оттенков. Старались подбирать шаль, ленточки, косынку в тон. Но и темного, черного не носили. В Колежме чаще одевались поярче, и даже манерой исполнения песен наши коллективы отличаются. У них песни с притопом, повеселее, а у нас более протяжные, распевные».
Кстати, жители старинного села Сумский Посад себя называют сумляне. В соседней Колежме живут колежомы. Так повелось испокон веков, и правила русского языка в данном случае не в авторитете.
«Море — наше поле»
Впрочем, говорить, что поморы — это потомки русских переселенцев, перемешавшихся с карелами и саамами, нельзя. Как объясняет Екатерина Логвиненко, научный сотрудник Национального музея Карелии, с юга по Выгу шел паломнический тракт на Соловки, и туда, в монастырь, веками шли паломники со всей России. Многие оставались здесь насельниками, трудниками. Так сформировался некий котел из множества национальностей. Из него и родились поморы. Но чтобы это случалось, был нужен самый главный элемент — вода. То есть море. Оно всегда определяло жизнь людей в этих местах. У поморов даже поговорка есть: «Море — наше поле».
Село Шуерецкое. Фото: Сергей Прокудин-Горский, 1916 год / Архив библиотеки Конгресса США
Несколько человек вышли на огромной лодке ловить морского зверя — вот классический сюжет петроглифов, созданных примерно 5-8 тысячелетий назад. На этих изображениях не увидишь людей, обрабатывающих землю. Сельское хозяйство в то время, безусловно, находилось в зачаточном состоянии, даже племена, живущие в более комфортных условиях, только начинали возделывать землю, а на север эта традиция пришла значительно позже, да и то в ограниченном виде. Здесь с древнейших времен традиционно жили рыбой.
И всякий, кто приходил в Поморье земледельцем, должен был рано или поздно превратиться в моряка. Вопрос был только в сроках.
Так, к примеру, писцовые книги XVI века, то есть составленные спустя 200 лет после начала активного заселения этих мест русским населением, еще описывали поморские села как земледельческие и никаких упоминаний о рыбной ловле в них не встречается.
Село Сумский Посад, наши дни. Фото: «Республика» / Максим Алиев
Согласно данным, приведенным в статье «Поморы: формирование групп и система хозяйства», которую написала известный этнограф Татьяна Бернштам, уклад жизни, понимаемый нами сейчас как поморский, складывался в XVI-XVII веках. То есть пришедшие в Поморье земледельцы средних веков пошли по стопам своих древнейших предшественников и превратились за несколько столетий в промысловых рыболовов-моряков, покоривших не только Белое море, но и исследовавших Северный Ледовитый океан. По словам Екатерины Логвиненко, они освоили все хитрости Белого моря, и уже в XVIII-XIX веках практически не занимались сельским хозяйством.
К XIX веку традиции сложились окончательно: на зиму мужчины шли на промысел в район Мурмана. Торговали рыбой и морским зверем с норвежцами. Весной, когда лед сходил, возвращались домой. Пока мужчины ходили в далекие края, у местных берегов рыбачили женщины.
Это хорошо заметно на фотографии, сделанной в свое время фотографом-любителем Александром Азанчеевым в селе Гридино.
Поморы села Гридино, 1915-1926 г.г. Фото: Александр Азанчеев / из фондов Национального музея Карелии
XX век многое поменял. Мужчины в далекие края не ходят, а беломорскую сельдь или навагу (в зависимости от того, в каком районе моря находится поселок) ловят сами. Раньше в сани запрягали лошадей, сейчас поклажу везет снегоход. А вот принципы ловли остались прежними. Мерёжа — специальная круглая сетка-ловушка — ставится там, где гуляет рыба, а от нее как лучи в разные стороны под углом расходятся длинные крылья. Рыба двигается вдоль крыльев, попадает в ловушку и не может выбраться. Чтобы разломать лед и установить мерёжу, раньше использовали пешни — специальные палки с металлическими наконечниками. Сейчас основную работу выполняют бензопилы, но пешни в санях есть всегда.
За ночь с Белого моря поднялся такой ветер, что «Нива» с трудом смогла преодолеть путь от гостевого дома до стоянки рыбаков. Зимой в этих местах главный вид транспорта — снегоход. Путь до мерёж занимает около 20 минут, и это самые близкие к нам. Есть и те, до которых надо часа полтора добираться. Впрочем, и 20 минут нам хватило. Два полушубка, кинутые на дно саней, в роли амортизаторов выступали слабо, зато не пропускали холод железной конструкции, подпрыгивающей на торо́сах. Бензопилой быстро выпиливается небольшая прорубь, и сетку тянут трое взрослых мужиков. Через несколько минут улов уже в санях. С трудом верится, что раньше такой прибрежный лов был уделом женщин.
Владимир Кочин. Фото: «Республика» / Максим Алиев
— Моя фамилия одна из самых старых в Колежме, — рассказывает Владимир Кочин, местный житель, рыбак со стажем. — Сюда от татаро-монголов бежали, от помещиков. Так и мои предки здесь оказались. Как сюда пришли, кто первым был — легенды никакой семейной нет. Я считаю, что просто хотели жить по-своему, свободно, вот и пришли сюда. Мой отец и дед были рыбаками, я рыбу с детства ловлю, для меня море — это жизнь.
Рыбалка на Белом море Фото: «Республика» / Максим Алиев
Рыбалка на Белом море Фото: «Республика» / Максим Алиев
Рыбалка на Белом море Фото: «Республика» / Максим Алиев
Рыбалка на Белом море Фото: «Республика» / Максим Алиев
Помора кормит море
Поморье стало своеобразным Доном Русского Севера. Если на юг, к казакам, крестьяне бежали, чтобы освободиться и обрести славу и богатство в бесконечных войнах, то на севере всегда можно было легко затеряться в бескрайней тайге. На войне в этих краях заработать было трудно. Зато на рыбе, соли, пушнине и прочих дарах леса и моря состояние себе нажили многие.
Жительница Сумпосада Вера Петровна в традиционном костюме. Фото: «Республика» / Максим Алиев
Торговали поморы и с соотечественниками, и с иностранцами. Для переговоров с норвежцами у поморов существовал особый язык — «моя-по-твоя», или руссоноршк. Он насчитывал порядка 500 слов, необходимых для того, чтобы поприветствовать друг друга, представить товар и договориться о цене. Около 50% слов в «моя-по-твоя» были норвежскими, 40% — русскими, остальные — заимствованные слова из других языков или морской жаргон. Фраза «Это слишком дорого, продай дешевле» на руссоноршке звучала так: Eta grot dyr. Værsegod, på minder prodaj!
В России поморы свои товары отвозили на знаменитые заонежские ярмарки, где их раскупали, как сейчас бы сказали, оптовики, чтобы потом развести по различным губерниям страны. Сюда свозили не только дары природы, но и продукцию из Европы. У самих поморов английские сервизы в домах были обычным явлением. У норвежцев перенимали и моду. На фотографии, сделанной в конце XIX века фотографом Яковом Лейцингером, экипаж поморской шняки стоит в вязанных рубашках-бузурунках, сделанных на норвежский манер.
Поморы на шняке, конец XIX века. Фото: Яков Лейцингер / из фондов Национального музея Карелии
Путешественники XIX века описывают Белое море как кишащее сельдью, навагой и прочей рыбой, а самих поморов — весьма зажиточными жителями Российской империи.
Константин Случевский, «Поездки по северу России в 1885-1886 годах»:
«Из прибылей от всех этих сельдей, семги, наваги, камбалы, палтусов, а также и трески, женское население Сумского Посада снаряжает свои роскошные одеяния. Говорят, не редкость, что сумлянка к Рождеству изготавливает себе наряд в несколько сотен рублей стоимостью (чуть раньше автор возмущается, что пуд соли стоит 1,6 рублей, что очень дорого — прим. ред.). Вышивать они большие мастерицы, что не мешает им за все полугодовое отсутствие мужей на промыслы, исполнять в Сумском Посаде обязанности десятских, сотских (их избирали из числа местных жителей с тем, чтобы они следили за порядком, такой прообраз современной полиции — прим. ред.) и возить на веслах почту».
Рыбацкая деревня, 1916 год. Фото: Сергей Прокудин-Горский / Архив библиотеки Конгресса США.
О том, что поморы жили богаче многих жителей России, говорит и тот факт, что хороший муж должен был подарить жене за 25 лет семейной жизни не меньше 40 сарафанов. Сарафан — не шуба, конечно, но в то время ценился дороже любой меховой одежды.
Ирма Муллонен
Поморов как символ Карелии представляет лингвист, доктор филологических наук, профессор ПетрГУ Ирма Муллонен:
— Безусловно, поморы могут считаться символом Карелии. Они сохранили наследие новгородцев, которые на территорию современной Карелии пришли в Средневековье и принесли сюда свою традицию, но с другой стороны они переняли некоторые карельские традиции. Как языковед я могу сказать, что терминология солеварения новгородская, русская, а терминология рыбного промысла у поморов — карельская, усвоенная из карельских говоров местных жителей. В поморской культуре есть сплав двух очень важных для Карелии этнических компонентов. Поэтому мне кажется, что это интересная страница в этнокультурной истории нашего края.
Селу Сумский Посад почти 600 лет. Сейчас оно утратило былое стратегическое значение и перестало быть воротами на Соловки, но осталось «точкой сборки» всей поморской культуры. В местном Доме культуры — творческие коллективы и ремесленники со всей округи. «Давайте я костюм традиционный надену, — говорит методист Дома культуры села Сумский Посад Анна Житейная перед тем, как повести нас на экскурсию по селу. Ей есть что нам показать. Один листербот, подаренный поморам великим князем Алексеем Александровичем в 1872 году, чего стоит. Это судно, построенное по норвежскому образцу, вручили поморам для перевозки паломников в Соловецкий монастырь.
Анна Житейная. Фото: «Республика» / Максим Алиев
Анна Житейная:
— Кстати, говорят, что поморы жадные. На самом деле, они практичные. В доме у поморов просто нет лишних вещей, чтобы ими делиться. Поморы — гостеприимные люди, но если дело касается земли, будут спорить до последнего, выясняя, где граница проходит.
Самой, пожалуй, легендарной чертой поморов, отличающих их от другого населения России, был язык, точнее, «поморская говоря». Этот диалект формировался несколько столетий, впитав в себя несколько диалектов русского языка, в первую очередь, конечно, новгородский, часть карельского языка и саамского. В последующем «говоря» приобрела часть черт московского говора, но оканье, унаследованное от выходцев из Новгорода, осталось неизменным. От карельского языка «говоря» помимо лексики (ламбина — озеро, варака — гора и так далее) переняла и ударение. Очень часто оно приходится на первый слог.
Первый и единственный словарь поморского языка в начале XX века составил житель Сумского Посада языковед-самоучка Иван Матвеевич Дуров. Он работал над своим трудом несколько десятилетий, сделал рукопись, но в 1938 году его расстреляли. Рукопись чудом сохранилась и в 2011 году была издана.
Ирина Устин
Ирина Устин, директор краеведческого музея «Поморье» Кемского района:
— Я часто привожу в пример фразу «В досюльно-то время, во которы-то давношные леты…» В русском варианте она звучит, как «Когда-то давным-давно….» Когда ты первый раз слышишь фразу, тебе кажется, что это тарабарщина. А когда второй раз ее слышишь, тебе становится всё понятно. Поэтому я считаю, что это такой древний язык, который в подкорке у нас отложился и передается из поколения в поколение.
В краеведческом музее «Поморье» Кемского района вопросом самоидентификации поморов занимались всерьез и выявили особый поморский код, который присущ всем, кто причисляет себя к этой общности. Этот код состоит из 6 пунктов. Если вы соответствуете большинству из них — вы помор. Проверьте себя!
- Надо хотя бы 10 лет прожить в Поморье.
- Хоть раз в жизни надо поймать рыбу.
- Надо владеть одним из традиционных ремесел (ткачество, сетеплетение, строительство и тому подобное).
- Нужно знать поморскую «говорю».
- В повседневной еде надо использовать традиционные рецепты.
- Надо знать и изучать историю Поморья.
Антон Миронов
Вернувшись из командировки в Поморье, мы встретились здесь, в Петрозаводске, с известным карельским журналистом Антоном Мироновым. Стараниями своего друга лингвиста и этнографа Дениса Кузьмина он знает, что фамилия его рода — Миронов — впервые фиксировалась в поморском селе Шуерецком в Петровские времена, прародитель этой фамилии — Мирон Дружник — упоминается в документах еще в 1664-м, а его деды отметились в Окладных церковных книгах в 1597 году.
При этом сам Антон, потомок одного из древнейших поморских родов, всю жизнь живет и работает в Петрозаводске и помором себя при этом, как ни странно, не считает:
— Быть помором в XXI веке — это значит хоть каким-то краем своего быта быть ближе к традиционной поморской действительности, чем к цивилизации, — утверждает журналист. — Быть помором — это значит ощущать на своем языке и нёбе остатки былого, не нарушенного XX веком, диалекта. Это значит не только видеть при самом легком повороте головы безупречную линию горизонта, за которой где-то там Соловки, но и каждый божий день жать при встрече потрескавшуюся от времени и морской соли руку своего пяти-шестиюродного родственника-соседа.
Антон уверен, что помора определяет не только место, но и среда. Он убежден, что всерьез говорить о поморах в столице Карелии — значит устроить еще один этнографический театр, да еще и уверовать, что это реальность.
«Есть такая историей замусоленная аксиома: представители субэтносов ассимилируются большей частью родственного племени, не пройдя и двух лаптей по карте. Ну, то есть даже пары поколений не нужно, чтоб перестать денно и нощно нашептывать поморскую присказку «ушла треска, пришла тоска». По моему глубокому, но субъективному убеждению, — говорит Антон, — я бы мог назвать себя помором, если бы переехал на Карельский или Поморский берег Белого моря и не для того, чтобы совершить туристическое погружение, а чтобы жить там обычно, не театрально, среди оставшихся настоящих поморов».
Над проектом работали:
Мария Лукьянова, редактор проекта
Максим Алиев, журналист, автор текста
Елена Кузнецова, консультант проекта
Идея проекта «100 символов Карелии» — всем вместе написать книгу к столетию нашей республики. В течение года на «Республике», в газете «Карелия» и на телеканале «Сампо ТВ 360°» выйдут 100 репортажей о 100 символах нашего края. Итогом этой работы и станет красивый подарочный альбом «100 символов Карелии». Что это будут за символы, мы с вами решаем вместе — нам уже поступили сотни заявок. Продолжайте присылать ваши идеи. Делитесь тем, что вы знаете о ваших любимых местах, памятниках и героях — эта информация войдет в материалы проекта. Давайте сделаем Карелии подарок ко дню рождения — напишем о ней по-настоящему интересную книгу!
500 лет назад искавшие свободы пришли к Белому морю.
Кашкаранцы появляются за поворотом, среди леса. Вроде и знаешь, что вот на этом километре будет село, а все равно ахнешь, когда на тебя распахивается огромное свинцовое море. В Кашкаранцах есть море, галька и маяк. Этого в принципе достаточно, чтоб быть счастливым, хотя еще там несколько изб, песок, храм и свеженькая детская площадка. И почти совсем нет людей. 88 жителей по переписи. На пустынной улице библиотека, церковь и избушка, украшенная портретом Ильича.
Рыба — хлеб, море — бог
Вольные новгородцы начали приходить сюда в раннем Средневековье, а в XVI веке сюда же бежали от казней Ивана Грозного. Были новгородцы — стали поморы. Те, кто живет у моря.
Терский берег Белого моря — самый юг Мурманской области. Белое море, мягкое и нежное летом, с его раковинами и морскими цветами-фукусами, иногда выдает такое, что помнится потом столетиями. В ночь на 5 января 1888 года Кашкаранцы едва не целиком стерло с лица земли 11-метровое ледяное цунами. На 65 метров слой льда зашел вглубь берега, разрушив 27 амбаров, 11 бань и 6 дворов, а также две ближайшие к морю избы вместе со скотными дворами, два торговых судна и 41 карбас.
Нынешний мурманский митрополит — бывший священник с Терского берега и писатель-самоучка — живописует событие несколько иначе: дескать, молитва перед местночтимой иконой остановила стихию. На самом деле стихия взяла свое. И уж, конечно, никакие «лопарские богини», которых владыка Митрофан Баданин в своей книжке обвиняет в напасти, тут ни при чем — поморы и саамы-лопари издавна жили бок о бок и не конфликтовали.
Село Кашкаранцы, избушка с портретом Ленина. Фото: Татьяна Брицкая / «Новая газета»
Просто море — такое, кормит, защищает — и гневается. Море — это рок. Только року и доверялись люди, когда-то снявшиеся с насиженных мест и отправившиеся на необжитой Север ради свободы. Бежавшие от репрессий новгородцы, не хотевшие покоряться Московии, — по сути своей, эмигранты. Колонизировав этот берег, они так и остались сами по себе. Эта самость раздражала всегда, не потому ли статуса коренного народа поморы так и не дождались, а их культурная автономия в Архангельске получала надуманные обвинения в сепаратизме.
Российская закрытость и настороженность к иноземцам здешним людям несвойственна — с норвежцами они всегда торговали и всегда роднились. Крепостного права не знали. Не был им по душе и привычный русскому крестьянину цикл, когда летом пашешь до седьмого пота, а зиму проводишь на печи.
Поморы полем называют море. Море на печи лежать не дает. Рыба — треска и семга — поморский хлеб. Море — поморский бог.
В работоспособности своей и простоте быта похожи на лютеран: здесь и в церквях не сыщешь позолоты, и купола не покрывают блестящим металлом. Деревянные они, серые, просоленные ветрами.
Клочья пены разбрасывает море по жухлой траве — следы недавнего шторма.
Недалеко отсюда, но ближе к Кузреке, тоня, которую много лет защищает помор Сергей Попихин. 400 лет она принадлежала его роду. Какие бы пришлые ни пытались установить здесь свои законы и обложить помора данью. Штрафы, уголовные дела — а он все одно гнул свое: нужно, дескать, поморам право ловить селедку-беломорку, мелкую, сладкую, и перерабатывать на заводике. И построили заводик, и ловят. А никто ведь не верил. А Попихин по-прежнему на своем острове, где нет света и интернета, зато есть море и карбасы.
Рядом село Кузрека, которое спасла не поморка по крови, но точно поморская жонка по духу Ирина Волкова. У поморов, кстати, всегда было гендерное равенство — пока гражданин на промысле, гражданка (никогда не было тут в ходу деревенского слова «баба») управлялась не только с домом, но и с карбасом. Ходила в море, проверяла невода. Здесь до сих пор летом проводятся женские гонки на карбасах.
Ирина Волкова на Терский берег попала много лет назад. Мечтала спасти старинное село, где хотели соорудить могильник отработанного ядерного топлива. Притом что соседняя Умба и так зона ограниченного посещения (там находится полигон испытаний подводных лодок, периодически шокирующих туристов внезапными всплытиями), могильник превратил бы Терский берег в сплошную зону отчуждения.
Ловля горбуши в селе Умба. Фото: Татьяна Брицкая / «Новая газета»
Чтобы этого не допустить, Ирина придумала для Кузреки историю-сказку. Стала летом проводить здесь праздник поморской козули — обрядового печенья, мастеров привозить, даром что козуля — зимнее, святочное угощение. Без копейки денег, зато с танцами, песнями и конкурсом красоты огородных пугал. Люди стали приезжать поглядеть на диковинку. А через пару лет начали возвращаться в Кузреку жители. В село вдохнули душу — и оно воскресло. Много ли в РФ еще найдется умерших деревень, которые удалось оживить?
Ирина варит варенье из сосновых шишек и рассказывает гостям, как хорошо и вольно живется на Терском берегу.
Марш плывущих коров
Сюда едешь так долго, что асфальт кончается, начинается варгузская грунтовка. Красный песок под колесами. Если грейдер пройдет, хорошо. Асфальт уже много лет обещают дотянуть до села, но, надо сказать, сами варзужане не очень-то на этом настаивают. Нет дороги — нет лишних людей. Чужаков здесь не сказать, что не любят — игнорируют. В работящем селе праздношатающаяся персона — нонсенс. Из туризма никакого фетиша не делают, живут не напоказ.
Если дорога мало-мальски строится, то вот от моста, соединившего бы два берега одного села, местные наотрез отказались, решив, что и вид испортит, и вообще — баловство это. Зачем мост, когда есть лодки? Лодочная переправа так и остается единственным способом перебраться с берега на берег реки Варзуги. Когда-то на веслах сидели мальчишки, которым колхоз давал подработку на лето, сейчас — взрослые. Переправа бесплатная. Ждешь лодку, стоишь по щиколотку в нагретой солнцем речной воде, у ног снуют любопытные и доверчивые мальки. Лодка идет с Никольской стороны на Успенскую. Там — Никольский храм, здесь — Успенский, знаменитый, без единого гвоздя собранный. Открывают его редко, чаще служат в приземистой Афанасьевской церкви.
Успенская церковь села Варзуга. Фото: Татьяна Брицкая / «Новая газета»
Время в селе течет не синхронно с российским. Трудно себе представить еще процветающий колхоз под названием «Всходы коммунизма». Но именно так называется «градообразующее предприятие» села Варзуга. Миллионером он был при прежней власти, оставался таковым и при новой. Название решили не менять — это редкий пример, когда коммунизм дал столь здоровые капиталистические всходы. Деревенский колхоз владеет рыболовными лагерями, в которых за огромные деньги семгу ловят туристы премиум-сегмента, а на вырученные средства строит дома колхозникам, школу, гостиницу…
Варзуга живет зажиточно. И так всегда было — и до «советов», и после. Варзужан на Терском берегу звали «фараонами»: варзужанин на поезднице, как фараон на колеснице. Поездница — узенькая лодка для движения по порогам.
По рекам не только лодки плавают. Вплавь Варзугу пересекают и коровы. Дважды в сутки. Пасутся на островке посреди реки — за десятки лет этот «путь миграции» усвоен ими крепко. Когда река мелеет, идут вброд, когда полноводна — плывут. При мне они как раз возвращались на дойку. Пастух на острове напутствовал подопечных, рукой указывая путь. А дальше буренки отправились сами. Флагманский бык первым, как и положено, ступил на берег. Встречает стадо пастушья собака, она же совершенно самостоятельно сопровождает до стойла вымокший отряд, важно вышагивающий по берегу. Коровы тут, конечно, не священные животные, но, глядя на происходящее, проникаешься к ним почтением.
Варзугские коровы. Фото: Татьяна Брицкая / «Новая газета»
Варзужане поют. Поморский хор села Варзуга когда-то был знаменит и записывался на «Мелодии». Он и сейчас есть, и поют там и бабушки, и молодухи. Мужчин в хор не берут, они обычно из публики подпевают женам. Единственным участником-мужчиной был гармонист Ефим Коварнин, который в 1936 году предложил односельчанам объединиться, чтобы сохранить музыкальную культуру Поморья.
«…Заболит головушка, заболит сердечко, — знать да по любушке своей…» — песни грустные, а на душе от них радостно. Платон Заборщиков — брат радетеля варзужской старины Петра Заборщикова, создателя сельского музея, как-то рассказывал мне, что всякий день с женой дома запевает, потому что так жить легче.
«Пойду с горя к морю — не плывет ли с моря что. Плывет с моря судно, ронит белы паруса. Судно голубое, персидский на нем убор. По судну ходит-гуляет дружечка милый мой…» — «жизненная» песня, разумеется, про долю ждущей на берегу какой-нибудь Степаниды или Макриды. Такие имена здесь в ходу: Евстолия, Еликонида, Каллисфения… А фамилий мало: Рогозины, Заборщиковы, Поповы, Чунины, Мошниковы — вот и все село.
«Виноградье мое, красно-зе-еле-еное-е…» — тянет варзугский хор. Песня — та самая, поразившая Бунина, увидевшего в этом совсем не русском, не северном «виноградье» библейские напевы и образ первозданного райского сада.
Лодочная переправа в селе Варзуга. Фото: Татьяна Брицкая / «Новая газета»
В Варзуге образ райского сада — вот он, воплощенный: небо синее, дети румяные, кошки — как у Довлатова, геральдические. Всем хорошо.
«Я тальянский плат куплю да со кругами со серебряными, со каймами с позолоченными, буду-стану дружка платом даровать…»
«Не знаешь слов? А зачем они? Слушай — и пой, слушай — и сама запоешь!» — говорил мне Платон Заборщиков.
Люди и лошади
Не доезжая Варзуги, есть на обочине неприметная отворотка. И хорошо, что неприметная, — не всякий, собравшийся в Кузомень, способен до нее доехать. Без полного привода делать нечего, да и с ним нужна осторожность и знание каждой тропки здесь.
Кузомень, с карельского на русский — еловый мыс. Был когда-то здесь хвойный лес, такой качественный, что весь его вырубили и продали еще 200‒300 лет назад. И пришла пустыня. Окончательно опустынивание завершилось в 20-х годах прошлого столетия. Правда, уже старинные лоции XVII века упоминают, что на этом берегу «верст на десять пойдут пески, и лес будет уходить от берега дальше».
30 лет ученые и экологи пытаются сдержать продвижение пустыни вглубь окрестных лесов. Сажают деревца. Но 1600 гектаров песка превратить обратно в сосновый бор невозможно.
Кладбище в Кузомени. Фото: Татьяна Брицкая / «Новая газета»
…По рыже-красной грунтовке мы съезжаем в Сахару. Если поехать по центру, захряснешь на любой машине почти наверняка. Но я знаю хитрость и еду вдоль берега моря. И все равно на полдороге встречаю увязших по самое «пузо» туристов на легковушке: «Нам сказали, тут дорога лучше». Чуть дальше буксует «Газель» — тоже поехали по «хорошей дороге». Нахваливая потенциальным туристам красоты северного края, им часто забывают рассказать об опасностях. Поэтому что ни лето, пачками дергают застрявшие седаны с каменистой тундры полуостровов Средний и Рыбачий, вытаскивают слизанные приливом джипы в Териберке и откапывают в пустыне тех, кто пожалел 500 рублей на аренду разбитой «Нивы» у какого-нибудь варзужанина, знающего этот песок, как собственный двор.
Знай не знай, а место непростое: пески подвижные, так что дорога часто меняет конфигурацию, не говоря уже о ландшафте самой Кузомени. Еще опасность: колея в скользком песке. Руль вырывает из рук, и о самонадеянности и водительской лихости надо тут сразу забыть. Тихохонько, как гость в чужой дом, надо входить-въезжать в село.
А там уже встречают. Стоит заглушить мотор, в окно просовывается любопытная морда гигантских размеров — лошадь. Не спешите целовать замшевый нос — это не приветствие, а рэкет. Табун одичавших лошадей — достопримечательность и главная опасность.
Лошади в Кузомени. Фото: Татьяна Брицкая / «Новая газета»
В 80-е один из терских колхозов в порядке эксперимента завез сюда несколько лошадок якутской породы — приземистых, выносливых и устойчивых к холоду. Хотели использовать на сельхозработах, но свободолюбивые гости наотрез отказывались ходить в упряжи. И лошадей отпустили на вольные хлеба.
Табун быстро одичал и стал грозой местных жителей. Не со зла, а от голода: в пустыне кормиться особо нечем, а зимой и вовсе.
Лошади объедают скудные кузоменские огороды, питаются водорослями и прекрасно знают, по каким дням и в котором часу в сельпо привозят хлеб. Покупателей караулят прямо у выхода. Кусаются. Не раз отнимали пакеты с едой. Местные жители рассказывают, как попытались приручить жеребца, прикормили и запрягли в телегу. Покорился. Но, уже груженный поклажей, только увидал на повороте сородичей, бросился к ним вместе с телегой и упряжью, только его и видели.
Последние пару лет над табуном взяла шефство местная семья Чуниных — лошадкам завели ютуб-канал, и его продвижение весьма способствовало появлению благотворителей — второй год подряд в Кузомень волонтеры привозят к зиме запас кормов для диких и симпатичных. Но кони все равно попрошайничают и пугают зазевавшихся туристов. Палец в рот не клади — в прямом смысле.
Лошади в Кузомени. Фото: Татьяна Брицкая / «Новая газета»
Когда-то именно Кузомень, а не Варзуга и тем паче не нынешний райцентр Умба, была столицей торговли и рыболовства. Волостной центр, ярмарка, известная по всему Беломорью, солеварни, пароходная пристань (пароходы ходили в Мурманск), две церкви, училище, магазин, телеграф… В 1862 году открылась сельская школа.
При «советах» Кузомень не обеднела: работала больница, две школы, интернат, колхоз-миллионер, державший рыболовецкие суда в Мурманске.
Сейчас в селе одна школа — начальная, и та едва не закрылась: некому было работать. Закрыть началку, значит, закрыть село — мало кто согласится 6-летнего ребенка отправить в интернат. Учителя искали всем миром и нашли Катю. Катя из Южной Каролины (США), точнее, училась там; романтический порыв привел ее на край света, а удержали уважение и забота односельчан. «В первую зиму было очень тяжело, особенно когда выпало много снега. Чтобы я могла выбраться из дома и дойти до школы, родители учеников прокапывали мне дорогу между сугробами», — вспоминала Катя в разговоре со мной.
Потом дорожку стал копать муж — Екатерина вышла за местного, родила ребенка. Кормить дитя бегала домой на переменах — какой тут отпуск «по уходу», когда заменить учительницу некем? Они никуда не уехали. Учительница Двинина с улыбкой вспоминает: когда попервости было невмоготу, почуявшие неладное родители учеников стали подсылать к ней ребят с трогательными подношениями — идет пацан с рыбалки, занесет несколько селедок. Ребенку не откажешь — не взятка же. А как их бросишь, таких?
Поморы равнодушны к любопытным чужакам. Но за тех, кого принимают как своих, стоят горой. Теперь у Кати с мужем дом и собака. Теперь Катя местная. В Кузомени одной семьей больше. «В Мурманске подруги не понимают, но мы, правда, отсюда уезжать не хотим. И многие не хотят. Здесь хорошо. Магазинов разных нет? А все это быстро становится ненужным, когда привыкаешь. Не главное это», — говорила мне Катя.
Когда РФ присоединяла Крым, в Кузомени был свой праздник, совершенно по другому поводу.
Кузомень в 2014 году тоже присоединили — к электросетям. Впервые свет стал гореть в домах круглосуточно, а не 6 часов из 24.
…Солнце садится, косыми лучами подсвечивая деревянные кресты кладбища. Древнее оно, но тоже подвижное: барханы меняют местоположение — и с ними «гуляют» захоронения. Иногда придешь утром — а старинный двухметровый крест едва виднеется из песка. Здесь хоронят кузомлян с XVI века. Здесь их принимает и упокоевает поморский бог. А рядом шумит море.
Татьяна Брицкая, собкор в Заполярье
Умба — Кузрека — Кашкаранцы — Кузомень
—
Источник: Новая газета
Дми́трий Миха́йлович Балашо́в (урожд. Эдвард Михайлович Гипси; 7 ноября 1927, Ленинград — 17 июля 2000, деревня Козынево, Новгородская область) — русский советский писатель, филолог-русист и общественный деятель. Заслуженный работник культуры РСФСР (1988).
БиографияПравить
Настоящее имя — Эдвард Михайлович Гипси, родился в Ленинграде.
Отец — поэт-футурист Михаил Михайлович Гипси (урожд. Кузнецов,1891—1942, Ленинград), игравший в театре и в кино (сыграл, в частности, эпизодические роли в фильме «Девушка с далёкой реки» и «Чапаев»)[2]. Мать, Анна Николаевна Гипси (урождённая Васильева) — художница по костюмам, в 1920-е годы работала в лениградских театрах; училась на биофаке Ленинградского университета. Брат — Генрик Михайлович Гипси. Во время войны, Театр юных зрителей, где работали родители, эвакуировался на Урал, но семья Гипси осталась в городе. Михаил Михайлович Гипси дежурил на крыше здания театра, чтобы тушить немецкие зажигательные бомбы. Анна Николаевна работала воспитательницей в детском саду, куда смогла устроить детей, весной 1942 года мать и дети выехали в эвакуацию. М. М. Гипси умер 5 января 1942 года в больнице, разместившейся в бывшем Аничковом дворце. После войны, в 1956 году Анна Васильевна Гипси вышла замуж вторым браком за филолога А. Н. Егунова.
С 1942 по 1944 год находился в эвакуации в Алтайском крае. После возвращения в Ленинград после войны оба брата сменили имена (на Дмитрий и Григорий) и фамилию — на Балашов.
Выпускник Ленинградского театрального института имени А. Н. Островского, кандидат филологических наук, писатель, фольклорист и историк.
В 1967—1971 годах учился в аспирантуре Института русской литературы (Пушкинский дом) АН СССР. В 1961—1968 годах работал в Институте литературы, языка и истории Карельского филиала АН СССР в Петрозаводске.
Балашов предпринял несколько экспедиций на Север и издал несколько научных сборников: «Народные баллады» (1963), «Русские свадебные песни» (1969), «Сказки Терского берега Белого моря» (1970) и др. В 1962 году Балашов принял участие в организации «Общества охраны памятников старины».
С 1972 по 1983 год Балашов жил в деревне Чеболакша на Онежском озере. После того, как его дом сгорел, он переехал в Великий Новгород.
К художественному творчеству Балашов обратился уже в зрелом возрасте. Первая повесть «Господин Великий Новгород», опубликованная в журнале «Молодая гвардия» в 1967 году, изображала жизнь новгородского общества XIII века пластично, зримо и достоверно, знакомила с духовным и бытовым укладом, языком новгородцев той поры. С этого момента, не оставляя научную работу, Балашов посвящает себя и литературному труду.
Талант исторического романиста проявился в романе «Марфа-посадница» (1972), охватывающем период с 1470 по 1478 год и посвящённом присоединению Новгорода к Московскому Великому княжеству. Опираясь на труды историка В. Л. Янина («Новгородские посадники» и др.), показал внутренний кризис новгородского вечевого устройства, трагический образ Марфы, пытающейся объединить силы в борьбе с Москвой. Целостное, исторически документальное воссоздание эпохи сочетается в романе с воплощением ярких, драматических характеров людей из разных сословий. Вместе с тем критика отмечала, что в романе «противоборство Москвы и Новгорода увидено лишь по-новгородски» (С. Котенко). Апология «воли», симпатии к новгородским еретикам XV века при явной антипатии к москвитянам и деятелям Православной церкви (в чем проявилось некоторое следование В. Л. Янину) в известной мере лишили роман «объективности и мудрого историзма» (С. Семанов).
Мемориальная табличка на доме по улице Славной в Великом Новгороде
Главный труд Балашова-художника — цикл романов «Государи Московские», включающий в себя книги: «Младший сын» (1975), «Великий стол» (1979), «Бремя власти» (1981), «Симеон Гордый» (1983), «Ветер времени» (1987), «Отречение» (1989), «Похвала Сергию» (1992), «Святая Русь» (1991—97), «Воля и власть» (2000), «Юрий» (неоконченный). Цикл представляет собой уникальную историческую хронику-эпопею, охватывающую период русской истории с 1263 года (кончина князя Александра Невского) до 1425 года. Именно в «Государях Московских» впервые в художественной литературе мир русского средневековья воссоздан с непревзойдённой степенью полноты, исторической достоверности и философской насыщенности. В нём погодно отражены основные исторические события, геополитическое положение Руси, жизнь главнейших княжеств, быт и нравы всех сословий, воплощены судьбы, облик и характер сотен исторических деятелей. Эту эпопею Балашов писал, опираясь на работы Л. Н. Гумилёва, вследствие чего, его проза получила более масштабное видение исторического развития Евразии в XIII—XV вв. по сравнению с произведениями новгородского цикла.
«Самодвижение характеров согласовано с верностью летописному факту. Концепция исторической вариативности опирается на свободу нравственного выбора».
17 июля 2000 года Дмитрий Балашов был убит у себя дома в деревне Козынево. Его труп, завёрнутый в рогожу, был найден перед домом. У Балашова была обнаружена травма головы и следы удушения. Похоронен на кладбище Зеленогорска под Санкт-Петербургом, рядом с матерью.
В 2002 году суд признал виновными в преступлении ранее судимого жителя Новгорода Евгения Михайлова и сына писателя Арсения Балашова (за укрывательство убийства своего отца и угон его автомашины). Однако 4 декабря 2003 года Е. Михайлов был освобождён и полностью оправдан. Тем не менее, этот приговор был обжалован, 2 июня 2004 года Е. Михайлов был снова признан виновным в совершении убийства и приговорён к 14 годам заключения[3].
Арсению Балашову приговор 2002 года не пересматривался. После освобождения из заключения он сменил фамилию, имя и отчество[4].
Награды и премииПравить
- Заслуженный работник культуры РСФСР (11 марта 1988 года)
- Премия имени Л. Н. Толстого (1996)
- Большая литературная премия Союза писателей России (1997)
В кинематографеПравить
В 1984 году 57-летний Дмитрий Балашов, к тому времени уже получивший широкую известность как исторический романист, сыграл героическую роль второго плана в художественном фильме «Господин Великий Новгород» (о новгородских подпольщиках времён немецкой оккупации 1941—1944 годов). Это была первая и последняя роль писателя в кино.
БиблиографияПравить
Список научных публикацийПравить
- «Князь Дмитрий и его невеста Домна» // Русский фольклор. Вып. IV. М.—Л., 1959. С. 80—99.
- Из истории русской баллады («Молодец и королевна», «Худая жена — жена верная») // Русский фольклор. Вып. VI. М.—Л., 1961. С. 270—286.
- Постановка вопроса о балладе в русской и западной фольклористике // Труды Карельского филиала Академии наук СССР. Вопросы литературы и народного творчества. Вып. 35. Петрозаводск, 1962. С. 62—79.
- «Василий и Софья» (Баллада о гибели влюблённых) // Труды Карельского филиала Академии наук СССР. Вопросы литературы и народного творчества. Вып. 35. Петрозаводск, 1962. С. 92—106.
- Баллада о гибели оклеветанной жены // Русский фольклор. М.—Л., 1963. Вып. VIII. С. 132—143.
- Русская народная баллада // Народные баллады. М.—Л., 1963.
- История развития жанра русской баллады / ред. О. А. Петтинен. Петрозаводск: Карельское книжное издательство, 1966.
- Русские свадебные песни Терского берега Белого моря. Л., 1969. (в соавторстве с Ю. Е. Красовской).
- Сказки Терского берега Белого моря / Издание подготовил Д. М. Балашов. Л., 1970.
- Как собирать фольклор. М., 1971. С. 13.
- Уникальная редакция былины о Дюке Степановиче // Русский фольклор. Вып. XII. Л., 1971. С. 230—237.
- Драма и обрядовое действо (К проблеме драматического рода в фольклоре) // Народный театр. Сборник статей. Л., 1974. С. 7—19.
- Из истории русского былинного эпоса («Потык» и «Микула Селянинович») // Русский фольклор. Вып. XV. Л., 1975. С. 26—54.
- Бесценная традиция веков // Советская музыка. 1976. № 11. С. 30—31.
- О родовой и видовой систематизации фольклора // Русский фольклор. Вып. XVII. Л., 1977. С. 24—34.
- Из истории былинного эпоса. Святогор // Русский фольклор. Вып. XX. Л., 1981. С. 10—21.
- Русские народные баллады / Вступительная статья, подготовка текста и примечания Д. М. Балашова. М., 1983.
- Эпос и история (К проблеме взаимосвязи эпоса с исторической действительностью) // Русская литература. Историко-литературный журнал. № 4. Л., 1983. С. 103—112.
- Русская свадьба. М., 1985. (в соавторстве с Ю. И. Марченко, Н. И. Калмыковой).
- От полевой записи к изданию: (Современное состояние свадебного обряда) // Русский фольклор. Полевые исследования: Т. 23. Л., 1985. С. 83—87.
- В какое время мы живём (беседуют Л. Н. Гумилёв и Д. М. Балашов) // Согласие. 1990. № 1. С. 3—19.
- Птичка — железный нос, деревянный хвост: сказки Терского берега / Запись и обраб. Д. М. Балашова. Мурманск: Мурманское книжное издательство, 1991.
- Анатомия антисистем. // Наш современник. 1991. № 4.
Историческая прозаПравить
- Государи московские
- «Младший сын» — первая книга цикла «Государи московские». Рассказывает о борьбе за власть сыновей Александра Невского — Дмитрия и Андрея, об отношениях с Ордой, о начале усиления Московского княжества при младшем сыне Невского Данииле. ISBN 978-5-17-066439-9, ISBN 978-5-271-27578-4.
- «Великий стол» — вторая книга цикла «Государи московские». Рассказывает о противостоянии Москвы и Твери в первой четверти XIV века (1304—1327 гг.), трагическом и полном противоречий периоде в истории России, когда решалось, какой из этих центров станет объединителем Владимирской (позже — Московской) Руси. ISBN 978-5-17-058525-0, ISBN 978-5-17-058525-0, ISBN 978-5-271-23420-0, ISBN 978-985-16-7080-8.
- «Бремя власти» — об одном из важнейших периодов истории создания Московского государства — княжении Ивана Калиты. ISBN 5-17-029163-9, ISBN 5-271-12527-0, ISBN 5-9578-2517-4.
- «Симеон Гордый» — о времени правления Симеона Гордого
- «Ветер времени» — о жизнедеятельности митрополита Алексия и времени правления Ивана Ивановича (Красного).
- «Отречение» — о молодых годах князя Дмитрия Ивановича.
- «Святая Русь». Книга 1 «Степной пролог» — о годах княжения Дмитрия Донского и Куликовской битве.
- «Святая Русь». Книга 2 «Сергий Радонежский» — о Сергии Радонежском и исторических событиях 1380-х гг. (походе Тохтамыша на Москву, заключении Кревской унии и др.).
- «Святая Русь». Книга 3 «Вечер столетия» — об исторических событиях конца XIV века (отношениях Руси с Золотой Ордой, Великим княжеством Литовским и др.).
- «Воля и власть» — о княжении Василия I.
- «Юрий» (незаконченный роман)
- Другие исторические произведения
- «Бальтазар Косса» — о папе римском Иоанне XXIII
- «Господин Великий Новгород» — о битве под Раковором между новгородцами и крестоносцами, стремившимися взять реванш за недавний разгром на Чудском озере.
- «Марфа-посадница» — о гибели Новгородской республики.
- «Похвала Сергию» — о Сергии Радонежском. ISBN 978-5-17-041404-8, ISBN 978-5-17-047605-3.
СтихиПравить
- 25 марта («Мне дожить: от татарских шатров до бугра»)[5]
- «Чёрт ли ладил мне быть героем»
- 1997 г. июнь («Седов», прибытие)
- Сколько («Над унылой тоской Паозерья»)
- Штауфен-Баден Вейлор («Здесь шведы замок жгли»)
- Венеция («Той Венеции невозвратимой не забыть!»)
- «Ещё не написаны книжки»[6]
ПримечанияПравить
ЛитератураПравить
- Казак В. Лексикон русской литературы XX века = Lexikon der russischen Literatur ab 1917 / [пер. с нем.]. — М. : РИК «Культура», 1996. — XVIII, 491, [1] с. — 5000 экз. — ISBN 5-8334-0019-8.
- Коняев Н. М. Дмитрий Балашов. На плахе. — Алгоритм, 2008. — 448 с. — (Властители дум). — ISBN 978-5-9265-0529-7.
- История литературы Карелии: в 3-х т. Т. 3 — Петрозаводск, 2000. — С. 233—245.
- Балашов Дмитрий Михайлович // Писатели Карелии: биобиблиогр. словарь — Петрозаводск, 2006 — С. 119—122. ISBN 5-98686-006-3
СсылкиПравить
- Раздел на сайте Gumilevica
- Н. Коняев. И скорбь, и слава…
- Виновен ли сын в смерти отца? // Утро.ru
- Где Дмитрий Балашов былины записывал
- Д. М. Балашов на сайте Карельского научного центра РАН
- Интервью с Дмитрием Балашовым, октябрь 1997 г.