В издательстве Individuum вышла книга публициста Максима Семеляка о Егоре Летове (1964 — 2008), снабженная подзаголовком «опыт лирического исследования». О том, что подобный текст — в формате сборника бесед — будет написан, исследователь и субъект исследования договорились, когда последний был еще жив; как поется в песне, «вышло вовсе по-другому, вышло вовсе и не так».
В нулевых благодаря Семеляку «Гражданская оборона» замелькала на страницах глянцевой прессы — в частности, культового журнала «Афиша». Несоответствие медиума и месседжа вызывало лютый диссонанс у всех, кто всерьез воспринимал деятельность Летова в рамках запрещенной Национал-большевистской партии и патриотического антибуржуазного движения в целом: номера той же «Афиши» учили молодых платежеспособных горожан «правильно» потреблять, попутно разъясняя, как замечательны песни о том, что у честных ребят в той жизни есть только два выхода – и про оба сегодня запрещает рассуждать Роскомнадзор.
Культурная логика российского капитализма упразднила «Афишу»; значительно раньше не стало и «Гражданской обороны» в связи с действием иных, куда сложнее постигаемых законов — а мятежная фигура и ярое творчество Игоря Федоровича Летова по-прежнему оставались без достойного биографического описания, да и вообще без хоть сколько-нибудь адекватного отражения в свидетельском тексте. Факт этот не только поразителен, учитывая значение Летова для отечественной культуры, но и, кажется, сообщает нам нечто о неудобной и принципиально противоречивой специфике этого значения.
Спустя 13 лет после смерти Летова Семеляк лакуну заполнил, применяя им самим заезженный прием, — следовало бы сказать, «заполнил комьями воспоминаний».
Не знаю, насколько герой этой страстной и пристрастной биографии узнал бы в ней себя. Однако как рядовой слушатель и читатель, лично я, забыв о всяких диссонансах, говорю: «это, безусловно, он» (и, подозреваю, что я в этих словах не буду одинок). О том, что высшей правды художественного образа в этом портрете больше, чем скучной документальной въедливости, — как и о тактичности повествователя — говорит тот факт, что многие любопытные детали неизбежно остались за кадром, но замечаешь их отсутствие вовсе не сразу. Некоторые из этих недоговоренностей я попробовал прояснить в этом интервью.
Егор вообще не про «хороший вкус» — с такими рьяными вещами, которыми он занимался, странно служить еще и арбитром изящного
Когда Летов умер, помню, с каким раздражением я читал, кажется, в «Афише», твои строчки о том, как ты рад, что Егор успел съездить в Америку, поесть нормальной еды, посмотреть, «как люди живут» и что-то в таком духе. Говоря словами героя, казалось, что его «делают частью попса» уже мертвым, и аж зубами хотелось скрежетать на фоне общей тоскливости момента — возможно потому, что эти слова неприятно резонировали с настроением его последних альбомов. Вообще говоря, насколько эта американская поездка, эта смена декораций, этот опыт другого (полушария, уклада…) были важны?
Да-да, я тебя прекрасно понимаю, но мне в тот момент как раз нравилось, что я изредка могу предложить Летову немного другой контекст — во всех отношениях: от глянцевых страниц «Афиши» до, не знаю, тайской еды в Нью-Йорке. Ну потому что людей, готовых распить с ним литр паленой водки, побиться головой об стену и поклясться в том, что они тоже всегда будут против — в них, в общем-то, недостатка не было на его жизненном пути. Грубо говоря, я не звонил ему пьяный по ночам с воплем: Егор, так в чем смысл жизни? Хотя, конечно, подмывало.
Вообще, задним числом я понимаю, что общался с ним преступно мало — в том смысле, что мог бы делать это куда чаще и гуще, и уж по меньшей мере мне следовало записывать наши беседы. Даже то первое интервью в «Афише» — смешно сказать, но это не от меня исходила инициатива, он сам позвонил и сказал, типа, хочу поговорить под запись, надо кое-какие вещи проговорить. Мне кажется, Америка была для него важна — как некий новый этап и одновременно возвращение ко всем этим психоделическим истокам, причем Америка калифорнийская, не нью-йоркская.
Продолжая линию рассуждений о «нормальной еде»: меня резанул момент в твоей книге, где Летов советует приятелю почитать «Чайку Джонатана Ливингстона». Я догадывался, что вкус у Игоря Федоровича – не камертон, но насколько он вообще был разборчив в выборе интеллектуальных раздражителей? В частности, с визуальными искусствами, кино (ты пишешь, что ему нравился Андрей Монастырский, хотя к Ричарду Баху это, скажем, не очень близко).
Егор вообще не про «хороший вкус» — с такими рьяными вещами, которыми он занимался, странно служить еще и арбитром изящного. С тем же успехом можно разбирать стиль его одежды и предъявлять за то, что он носил куртки с вещевого рынка. Он про другое. Это как у Окуджавы — «нас обделила с детства иронией природа, есть высшая свобода, и мы идем за ней».
Мне кажется, он шел за этой высшей свободой, а в этом деле любые мало-мальски родственные, как ты говоришь, “интеллектуальные”, раздражители хороши, а на мелочи, вроде вкуса или иронии, не разменивался. За это над ним как раз многие потешались, но как пел он сам — хорошо смеется тот, кто смеется последним. А он и был такой человек последнего смеха, что ли. Насчет кино, я, разумеется, не помню всех деталей. Почему-то мне только запомнилось, что ему понравился вырыпаевский фильм «Эйфория».
Ты пишешь, что девяностые, вторая половина особенно, когда были изданы «Солнцеворот» и «Невыносимая легкость бытия», стали очень тяжелым временем для Летова. Почему? И почему нулевые стали полегче?
Ну это, наверное, можно связать с крахом его, так сказать, политической платформы, с какими-то неурядицами житейскими, пьянством опять-таки и общим раздраем. Но главное — перестали писаться песни, ведь если не считать заимствованного «Звездопада» (альбом кавер-версий советских песен, выпущенный в 2002 году — прим. ред.), то следующий полноценный альбом он запишет только в 2003 году. То есть это почти десятилетний перерыв в творчестве, если учесть, что материал того же «Солнцеворота» был сочинен еще в 1993-94. Ну и соответственно «полегче стало» по тем же причинам — просто начались, наконец, новые песни, а вместе с ними и внятная гастрольная жизнь, и какие-то сопутствующие человеческие условия в целом.
Нет, разумеется, тяготы девяностых придавали «ГО» отдельного драйва и разумеется, я дико ликовал на пьяном концерте в «16 тоннах» — типа, класс, Егор напился, так победим. Но я был тогда совсем молод и неумен, по большому счету веселья-то мало — ну сидит измученный немолодой человек и сорок минут пытается спеть одну песню — по сути это и была наглядная иллюстрация его старого тезиса «мы будем умирать, а вы наблюдать», только я тогда этого не понимал.
Раз мы коснулись алкоголя: это было для него проблемой на твой взгляд? Как он сам к этому относился?
Мне кажется, он все-таки подчинял алкоголь каким-то своим тактическим задачам. То есть он скорее был тактический пьющий, нежели стихийно-стратегический. Ну вот простой тест — при наших кабацких встречах я всегда пил водку, а он пиво. Я к тому, что я не припоминаю, чтоб он как-то жадно посматривал на графин и мучительно с собой боролся, боясь «сорваться». Насчет доз крепкого алкоголя — ну какие-то они явно не соревновательные, вполне человеческие, как у тебя да у меня.
Возвращаясь к музыке: Летов любил американскую психоделию еще в 1980-х, но стал играть нечто внутренне созвучное этой сцене лишь в нулевых. У тебя есть объяснения этой динамики, почему он настолько не сразу сам стал воплощать то, что ему было изначально близко?
Мне кажется, это чисто технический вопрос, ну и, если угодно, политический. Все-таки нужно иметь соответствующие условия и знания, для того чтоб писать, как условные Love (классическая группа американской психоделии — при. ред.) — что по меркам омского 1986 года трудно представимо. Политический в том плане, что ну вот заиграй он искомый психодел в конце восьмидесятых — ну и кто бы это заметил по тем временам? Тогда «Оборона» осталась бы в своей сколь угодно заковыристой ауре, как, например, «Восточный синдром» или «Миссия Антициклон» (я ни в коем случае не говорю, что они играли американский психодел — я о том, что ему нужно было куда более громкое и резкое высказывание, которое выходило бы за рамки собственно музыки). Как он сам выражался в песне — кто б меня услышал, если б я был умен?
Мне всегда нравилась сентенция Лидии Ланч (американская певица, писательница и перформанс-артистка — прим. ред.) насчет того, что надо высказывать невысказываемое и дистиллировать это в правду. И Летов в этом смысле, конечно, классический самогонщик — он гнал самопальный рок крепостью чуть не выше ста градусов, и тут уж было не до букетов и ароматов — задача иная стояла. А с годами, когда первая ударная миссия была выполнена, как раз зазвучали другие оттенки, и все такое и это бы только развивалось.
Это абсолютный чудовищный обрыв не то что на полуслове, а в самом расцвете этих самых слов
Обычно в рассказе о судьбах, где есть столь внезапная смерть, заходит речь о том, что конец был совершенно неожиданным, либо ссылаются на «смутные предчувствия». В твоей книге этот момент (не)ожиданности практически не артикулирован, если не считать истории о том, как Летов гадал по И-цзин и ему выпал конец; он мучился две недели, решил все-таки перегадать, и ему выпало начало. Действительно, ничего не предвещало этой смерти?
Ничто не предвещало. Ну кроме разве что его реплики, что, мол, больше такого концерта, как в октябре 2007 года в «Точке», не будет никогда — но я ей, разумеется, не придал значения тогда.
Точно так же нет у тебя и другого расхожего тропа: умер вовремя (про Эдуарда Лимонова, например, тысячу раз приходилось слышать, что стоило ему помереть куда раньше). У тебя есть ощущение некоторой сказанности и исполненности в случае с фигурой Егора? Или, напротив, есть обидный обрыв на полуслове?
Да, это абсолютный чудовищный обрыв не то что на полуслове, а в самом расцвете этих самых слов. Никакой детерминирующей силы я тут не вижу.
В книге ты вводишь цветовую дифференциацию этапов творчества Летова: условные 1980-е прошли по панку — это черный период; 1990-е, когда произошло сближение с НБП и патриотической тематикой, — красный; 2000-е, отмеченные обращением к психоделии и «экологическому», вселенскому звучанию, — зеленый. Я начал слушать «ГО» в конце красного периода и встретил приход зеленого с тем же раздражением, с которым обычно фанаты Джиры встречали альбомы Swans с участием Джарбо. Натурально, как ты пишешь, брала фанатская злоба: что ж ты «в танке не сгорел», что ж ты примирился, отяжелел, дал старческое вибрато в голосе. Как тебе кажется, что поменялось в самом Летове?
Ну, естественно, у таких неугомонных вещей срок годности восприятия истекает гораздо быстрее — я помню, как мне уже в 1991 году олдовые панки (которым тогда было лет восемнадцать) говорили, что «Оборона» — это вчерашний день, вот «Резервация здесь» — это, так сказать, next big thing. Вообще еще Филип Рот замечал: культура — это ненасытное чрево. А уж так называемая контркультура тем более, добавил бы я. Рот немного про другое говорил, но формула очень хорошая, и к Летову как раз подходит с его умением аккумулировать претензии в свой адрес.
Что до перемен в Летове, то мне сложно об этом рассуждать, потому что я-то стал с ним общаться как раз в условно зеленом периоде — и для меня это было слишком важно и интересно, чтобы сличать показания очевидцев о некоем прошлом Егоре.
Глупо делить Летова между «ватниками» и «либерастами», и все же ты оговариваешься — там же, где пишешь о том, что Летов не хотел выступать в бандеровском Львове, — что Игорь Федорович был весьма скептичен к локальным особенностям устройства власти и мира. Можешь раскрыть этот момент?
Мне кажется, политикой он пользовался как алкоголем: ну то есть как средство преодоления какой-то личностной гравитации и идентичности это хорошо, но я думаю, что после «Русского прорыва» («анти-ельцинское» контркультурное музыкальное движение, созданное Летовым совместно с Лимоновым и др. — прим. ред.) он уже держал в голове, что побочки могут быть сильными, посильнее его самого.
По-моему, к концу жизни он просто перешагнул через любые политические измерения как таковые, его как-то искренне это все перестало занимать. Впрочем, как знать: все-таки последние годы его жизни в этом отношении были довольно тихим временем по сравнению с тем, что началось в стране и в мире дальше. Вряд ли бы он совсем смог остаться в стороне.
Обсуждали ли вы, что должно быть в книге, которую ты при его жизни не написал?
Нет, единственное, он мне сказал, что хочет поставить эпиграфом к ней некое свое самое первое стихотворение. Но не уточнил, какое.
Тезисы о том, чему научил тебя Летов, носят характер максим, говорящих об отношениях с миром, но практически ничего не говорящих об отношениях с людьми. Есть ли у тебя в памяти какие-то истории, которые бы открывали этику его межчеловеческих отношений? И абсолютно спекулятивный вопрос: что бы Летов про новую этику сказал, по-твоему?
На спекулятивный вопрос у меня готов спекулятивный ответ — поскольку культуру отмены, которая составляет один из основных инструментов новой этики, он уже испытывал на собственной шкуре (в связи с гибелью Янки и национал-коммунистическим периодом), то я не думаю, что он бы испытал какие-то особенно острые эмоции на этот счет. Пройденный этап. То же самое касается и ситуации с волной патриотизма по поводу Крыма. Он уже был в рядах патриотов — другое дело, что тогда это была оппозиция, но тем не менее некий ресурс внутренней непредсказуемости мог бы помешать ему слиться в едином экстазе по этому поводу. То есть, безусловно, невозможно представить Летова, гуляющего с украинским флагом по московским бульварам, но, по-моему, из этого не вытекает и прямо противоположный боевой вывод.
Что до межчеловеческих отношений, то глупо игнорировать тот факт, что большинство людей, кто с ним так или иначе играл вместе или имел дело, задним числом отзывались и отзываются о нем не самым лестным образом. А с другой стороны, он же не просто лидер группы или какого-то движения сибирского панка, он – человек, без которого этих авторов попросту бы не заметили. Сколь бы гениальные песни они ни сочиняли, все равно они, как ни крути, обречены пребывать в его тени; конечно, он — локомотив всей этой истории. Он был не сахар, но и не яд — я знаю историю, которую не имею права пересказывать, поскольку это не мои секреты, когда Егор сделал человеку большое добро, и не песнями, скажем так. Возможно, люди не были для него приоритетом, он существовал не в стопроцентно антропоцентричном мире. Как выражался один мой старший товарищ: даже самая плохая пластинка все равно лучше самого хорошего человека.
Я совершенно не против того, чтоб эта культура рано или поздно потеряла связь с реальностью, но и я уйду вместе с ней
Летов и христианство — насколько это совместимо?
Конечно, совместимо. Другое дело, что по-моему, к христианству у него было отношение, простите, как к футболу — в том смысле, что он не отдавал предпочтение какой-то одной команде раз и навсегда, то есть он такой многоконфессиональный болельщик. Так же и тут — его система верований, несомненно, христианская, но при этом достаточно вольная.
Поясни, что за приверженность идее «за все надо платить…» у него, как ты пишешь, была?
Это связано с его сложными отношениями с самим понятием вины и жертвы. Почему ему так и понравилась песня со строчкой «в следующей атаке обязательно сгорю». Именно это придавало его песням некое религиозное измерение (это не мое ощущение, а довольно распространенный эффект восприятия его сочинений). Даже в самых ранних и сравнительно веселых песнях это прослеживалось: «мне придется выбирать, кайф или больше».
Мне кажется, для него важна была такая тема как самооговор — который не исчерпывается самоотводом и прочим «всегда буду против». То, что казалось у Летова чистосердечным признанием, по сути является самооговором, который необходим для того, чтобы подорвать саму систему обвинения. В Древнем Риме клеветникам ставили клеймо «С» от латинского calumniator — клеветник и лжесвидетель. Так и он ставил себе клеймо «ГрОб», а вслед за ним и все желающие, хотя и не до конца понимающие, с чем имеют дело.
Как Летов относился к критике? Отслеживал ли он отзывы на альбомы, концерты в периодике?
Насколько я успел заметить, отслеживал. И спуску никому в этом плане не давал. Помню, было интервью Сергея Гурьева с ним в «Контркультуре», ну уже в начале нулевых и Гурьев там замечает что-то вполне невинное, мол, вот некий человек из Владивостока побывал на концерте и сказал, что «Оборона» уже не та, что раньше. На что Летов немедленно заявляет — ну он идиот твой человек, что я могу сказать, одно слово — «из Владивостока»!
Сложно представить Летова в быту. Чем он питался? Готовил ли сам что-либо?
Ну гурманом он, очевидно, не был — по крайней мере, у плиты я его не видел. Вообще, должен заметить, что меня принимают немного не за того — степень моей близости к вождю сильно преувеличена. Мы все-таки жили в разных городах, и кроме того, я знал его только в последнее десятилетие его жизни. Недавно в The Atlantic, кажется, был большой текст про Бориса Джонсона, где автор называет себя professional Boris-watcher. Так вот, я точно не был professional Egor-watcher, я не могу водить экскурсии по летовским местам и ответа на условный вопрос «правда ли, что Владимир Ильич Ленин умел плавать задом?» у меня тоже нет.
Прошу прощения, что опять говорю о себе, но мне кажется важным внести этот дисклеймер — в рецензиях уже пишут, что я соратник, РОВЕСНИК (!) Летова, ну и типа «друг». Недавно была презентация книжки на Красной площади, и там какая-то девушка зазывала в микрофон народ, ритуально повторяя «начинается презентация книги друга Егора Летова, начинается презентация книги друга Егора Летова etc». Это звучало как полноценная композиция группы «Коммунизм». Так вот — я НЕ БЫЛ ДРУГОМ Егора Летова, это звучит абсурдно, то есть у нас, конечно, были хорошие дружеские отношения, но «друг» просто совсем не то слово. Мы с ним в разных весовых категориях, я никогда не мог отделаться от ощущения, что со мной за столом сидит автор альбома «Прыг-скок». Ну, естественно, возможно, проживи он дольше, это ощущение у меня бы сгладилось, но тогда я смотрел на него все-таки снизу вверх. И если уж подобрать какое-то определение для себя в этом контексте, то я бы скорее воспользовался термином Ромена Гари — профессиональный обожатель.
Как ты относишься к еретической идее, что количество всевозможной мерзости и грязи в России сокровенным образом связано с самим существованием песен «ГО»? Не нужно ли нам избыть эти скорбные откровения, чтобы, как выражался сам Летов, «жить вперед»?
Точно так же и Ницше в свое время призывал похоронить скорбные откровения Вагнера ради «африканской веселости» Бизе — разумеется, подобная реакция именно что сокровенного отторжения заранее заложена в этих песнях, я и сам чувствую себя несколько передознувшимся этой романтикой, особенно в эти часы. Так и должно быть. Но все-таки я не думаю, что изъятие из коллективной памяти записей «Гражданской обороны» сильно повлияет на количество грязи в России. Если же говорить о какой-то личной ответственности, то я совершенно не против того, чтоб эта культура рано или поздно потеряла связь с реальностью, но и я уйду вместе с ней. Как говорил Нагибин — это была наша сладкая жизнь, но вам я такой не пожелаю.
Переиначу предыдущий вопрос: Егор Летов, каким ты его знал — ему вообще есть место в сегодняшнем дне, сегодняшней России? «В чем его значение для нас сегодняшних»?
Ну это как Лимонов однажды отвечал на записки из зала, и кто-то ему там пишет: «Почему Егор Летов покинул НБП?» А Лимонов говорит: «Егор Летов покинул НБП, потому что он умер». Так и тут — ему, конечно, нет места в сегодняшней России, потому что его самого в некотором смысле нет.
А что до значения для сегодняшних — я хотел включить в книжку стих Якова Полонского 1872 года, но потом решил, что там и так слишком много литературных цитат. А вот здесь эта цитата будет в самый раз, и в ней прямо все давно сказано, и про Егора, и про нас:
Блажен озлобленный поэт
Будь он хоть нравственный калека
Ему венцы, ему привет
Детей озлобленного века
Он как титан колеблет тьму
Ища то выхода, то света
Не людям верит он — уму
И от богов не ждет ответа
Своим пророческим стихом
Тревожа сон мужей солидных
Он сам страдает под ярмом
Противоречий очевидных
Яд в глубине его страстей
Спасенье — в силе отрицанья
В любви — зародыши идей
В идеях — выход из страданья
Невольный крик его — наш крик
Его пороки — наши, наши!
Он с нами пьет из общей чаши
Как мы отравлен — и велик
T
Иосиф Бродский. Ниоткуда с любовью: как и чем жил поэт, который родился в России, а изменил весь мир
Сейчас, когда майский номер о русской культуре за рубежом открывает фотография Иосифа Бродского, кажется, что сам русский Esquire был создан, чтобы однажды знаменитый поэт оказался на обложке. Журналист Николай Картозия, один из авторов недавнего документального фильма о нобелевском лауреате, идет по его следам в попытке найти Бродского среди нас.
Всякий, кто в предутренний алкогольный час нажимал на ссылку «10 лучших стихотворений Иосифа Бродского», знает, кем стал сын отставного военного Александра Ивановича и бухгалтера общественной бани Марии Моисеевны. Нобелевским лауреатом по литературе.
На Финляндском вокзале Петербурга, куда так и не вернулся Бродский (а его звали обратно и Собчак-отец, и Чубайс), иностранцев встречает грандиозный Ильич на броневике. Привычным жестом он показывает на ту сторону реки, прямо на Большой дом, с которого и начались проблемы у поэта. Там находится ленинградское управление КГБ. Большим этот дом назвали потому, что «из его подвалов Магадан видно».
Ссылка в середине прошлого века — это не когда ты нажимаешь, чтобы куда-то перейти, это когда нажимают на тебя, чтобы ты как раз никуда не перешел.
В 1964-м поэта и переводчика Бродского осудили по статье «Тунеядство». Его слово, его рифмы не были признаны делом. И вот по статье, которую обычно шили проституткам и бродягам, будущий нобелевский лауреат был отправлен в свою первую ссылку. «У меня есть читатели, зачем мне одобрение каких-то партийных ослов?» — фраза из доноса, который написали на Бродского и с которой началось дело о тунеядстве.
Бродский не был диссидентом. Просто в советском Ленинграде он жил так, будто никакой советской власти не существовало. В его коммунальных «полутора комнатах» читали Одена, пили виски, иностранные студентки, случалось, засиживались до утра.
Ему было чуть больше двадцати, когда он пообещал своей подруге: Prix Nobel? Oui, ma belle! («Нобелевская премия? Да, моя красавица!». — Esquire). Сбежавший из восьмого класса школы, работавший помощником прозектора в морге, ленинградский мальчик Иосиф Бродский мечтал стать мировым поэтом. И стал. Навязав миру свою конституцию.
В мае 1972-го, накануне визита в СССР президента Никсона, Бродского вызовут в ОВИР и предложат: либо уезжай, либо снова сядешь.
4 июня 1972 года самолет с Иосифом Бродским на борту вылетел из Ленинграда в Вену. И началась жизнь, о которой на родине поэта знают совсем немного.
Бродский читал лекции в лучших университетах мира, в нескольких преподавал постоянно русскую и американскую литературу. Как-то у его американского друга-профессора спросили, есть ли у Иосифа PhD (докторская степень. — Esquire) и где он ее получал?» На что профессор ответил: «Ну где-где. В гулагском университете».
{«points»:[{«id»:1,»properties»:{«x»:0,»y»:0,»z»:0,»opacity»:1,»scaleX»:1,»scaleY»:1,»rotationX»:0,»rotationY»:0,»rotationZ»:0}},{«id»:3,»properties»:{«x»:-78,»y»:207,»z»:0,»opacity»:1,»scaleX»:1,»scaleY»:1,»rotationX»:0,»rotationY»:0,»rotationZ»:0}},{«id»:4,»properties»:{«x»:-84,»y»:9684,»z»:0,»opacity»:1,»scaleX»:1,»scaleY»:1,»rotationX»:0,»rotationY»:0,»rotationZ»:0}},{«id»:6,»properties»:{«x»:44,»y»:10014,»z»:0,»opacity»:1,»scaleX»:1,»scaleY»:1,»rotationX»:0,»rotationY»:0,»rotationZ»:0}}],»steps»:[{«id»:2,»properties»:{«duration»:207,»delay»:0,»bezier»:[],»ease»:»Power0.easeNone»,»automatic_duration»:true}},{«id»:5,»properties»:{«duration»:9477,»delay»:0,»bezier»:[],»ease»:»Power0.easeNone»,»automatic_duration»:true}},{«id»:7,»properties»:{«duration»:330,»delay»:0,»bezier»:[],»ease»:»Power0.easeNone»,»automatic_duration»:true}}],»transform_origin»:{«x»:0.5,»y»:0.5}}
Бродский на железнодорожном мосту возле Примроуз-хилл. Лондон, Великобритания. — Steve Speller/Alamy
Университет имени Бродского
Прилетев в 1972-м в США, Бродский получает место преподавателя в скромном университетском городке Анн-Арбор, что под боком у автомобильных конвейеров Детройта. Об этих местах поэт потом напишет: «И если б здесь не делали детей, то пастор бы крестил автомобили». Здесь Бродский получает 12 тысяч долларов в год (до вычета налогов) и ведет два курса: русская литература XVIII и XX веков. Новый преподаватель похож на ворона и говорит по-английски на каком-то вороньем наречии. Бродский может закурить посреди лекции, рассказать анекдот или вдруг разозлиться, если кто-то из студентов, изучающих русскую поэзию, не читал, например, «Бхагавадгиту». Бродский постоянно жалуется декану, что студенты его малограмотны и совершенно ничего не знают. Уже после Нобелевской премии на вопрос учеников, зачем он до сих пор преподает (ведь уже не ради денег), Бродский ответит: «Просто я хочу, чтобы вы полюбили то, что люблю я».
Быть профессором в Америке, конечно, не так выгодно, как хоккеистом или баскетболистом. Но принцип тот же: чем лучше играешь — тем больше университетов за тобой охотятся.
Декан Эллис рассказывает, как заманивал Бродского из Анн-Арбора в Новую Англию: «Я пригласил Иосифа к себе домой, спросил, сколько он получает в Анн-Арборе, и сказал, что буду платить в четыре раза больше. Я просто решил, что это величайший поэт своего времени».
В Новой Англии, в «долине пионеров», которую называют так в честь первых английских поселенцев, Бродский становится профессором знаменитых Пяти колледжей. Но главная его работа — в колледже Маунт-Холиок, учебном заведении «только для девушек». Этот американский колледж был основан в 1837-м, в год смерти Пушкина. Здесь всегда царил железный женский порядок. Об этом колледже, оплоте феминизма и политкорректности, Бродский высказался с прямотой динозавра: «Чувствую себя как лис в курятнике». А на вопрос «Как вы относитесь к движению за освобождение женщин?» ответил: «Отрицательно».
Многие студенты вспоминают Бродского как человека «восхитительно некорректного». Начав преподавать в Америке в самый разгар холодной войны, он повесил на двери своего кабинета листок Here are Russians. (В те годы была популярна фраза «Русские идут», листок гласил: «Русские дошли».) А однажды, разбирая со студентами «Гамлета», он спросил: «А где находится Датское королевство, Дания?» и, когда никто не смог ответить, разозлился: «Нация, которая не знает географии, заслуживает быть завоеванной!» Начинались времена политического активизма, а Иосиф вещал с университетской кафедры: «Ну, политический активизм, ну, перестроить общество, ну хорошо. Но лучше найти одного человека. И любить его до конца жизни».
Преподавание не мешает ни академическому, ни поэтическому взлету Бродского. Именно в Новой Англии он преодолевает свой главный американский страх, что не сможет писать по-русски, как прежде. Выходит сборник его американских стихов «Часть речи». В них уже не петербургский пейзаж, а маленькие городки Новой Англии, Кейп-Код, Атлантика, долина Коннектикута. Но услышать их должны те, кто по ту сторону океана: «Колыбельную Трескового мыса» он посвящает своему сыну, Андрею Басманову, а самое пронзительное «Ниоткуда с любовью» — Марине Басмановой. М. Б.
Я взбиваю подушку мычащим «ты»
За морями, которым конца и края,
В темноте всем телом твои черты
Как безумное зеркало повторяя.
Бродский на вилле Адриана в Тиволи под Римом. 1983 год. — Annelisa Alleva
Васильевский остров Манхэттен
Полночь в Нью-Йорке — почти Вуди Аллен. Место действия — квартира на Мортон-стрит. В коридоре возвышается Сергей Довлатов, Юз Алешковский поднимает тост за критика Наташу Шарымову, нобелевский лауреат поэт Дерек Уолкотт беседует с незнакомкой, чуть поодаль стоят знаменитый американский поэт Марк Стрэнд, писатель и властитель дум Сьюзен Зонтаг и легендарный фотограф Энни Лейбовиц. Отмечают пятидесятилетие Иосифа.
С 1980 года Бродский живет на два дома: Саус-Хедли и Нью-Йорк. Бродскому уже открыты все двери Нью-Йорка. Его «продюсеры» — Сьюзен Зонтаг и чета Либерман — одни из самых влиятельных людей в американском интеллектуальном истеблишменте. Либерманы — это Алекс Либерман и Татьяна Яковлева. Татьяна — безответная парижская любовь Маяковского. Алекс — скульптор и редакционный директор таких журналов, как Vogue и Vanity Fair. Особняк Либерманов на 70-й улице и их загородное поместье в Коннектикуте — это великосветский салон того времени. От литературы — Бродский и Артур Миллер, от балета — Барышников. От моды — Ив Сен-Лоран. Журнал Vogue опубликует несколько эссе Бродского, а звезда мировой фотографии Ирвин Пенн сделает эту знаменитую фотографию (на обложке майского номера. — Esquire).
Если Либерманы ввели Бродского в культурный истеблишмент, то великая Сьюзен Зонтаг сделала многое, чтобы он стал своим именно в издательской нью-йоркской тусовке. Бродский освоился там лучше, чем можно было предположить, и уже очень скоро определял литературную повестку. Сьюзен вспоминала, что ему нравилось выступать, быть на публике, спорить — он был очень властным и красноречивым. В Нью-Йорке Бродский был уже не просто поэтом, он стал человеком литературы и общественной фигурой, изменившей отношение ко многим вещами.
В XX веке лучшее западное искусство создавалось людьми левых взглядов, и принять Иосифа, который, к примеру, поддерживал клуб ветеранов Вьетнама, было непросто. Но «ястреб» Бродский и здесь одержал верх.
Поддержка польского движения «Солидарность» — первый митинг, в котором участвует Бродский. «Смотрите, к чему привела ваша мода на коммунизм», — злорадствует он. И в результате повлияет даже на Сьюзен с ее радикально левыми взглядами. На митинге она скажет неожиданное для всех: «Коммунизм — это фашизм с человеческим лицом». Вслед за Зонтаг от веры в советский, китайский или кубинский коммунизм откажутся многие нью-йоркские леваки. Второй такой политический жест Бродского — протест против ввода советских войск в Афганистан. Характерно, что Бродский начал высказываться о политике, только когда уже стал всемирно известным поэтом. Бродский избегал образа жертвы системы: поэт хотел, чтобы на Западе его судили за стихи, а не за лихую биографию. Безусловно, Бродский хотел славы, но славы поэта, а не диссидента.
«Какое ваше отношение к религии», — как-то спросят у него. «Положительное», — ответит Бродский. На вопрос «Какую религию вы исповедуете?» Бродский ответит задумчиво: «Я еще не знаю».
Нам известно, что в юности раньше Библии Бродский прочел индуистские «Махабхарату» и «Бхагавадгиту». Интересовался джнани-йогой — йогой познания. Но, по собственному признанию, выбрал «скорее христианство».
Принято считать, что Иосиф Бродский заразил нас «нормальным классицизмом». А двери в восточную метафизику распахнул Виктор Пелевин. На самом деле и понятие пустоты, и понимание мира как иллюзии растворены уже в ленинградских стихах Бродского. Как раз в середине 1960-х он знакомится с путем джнани. Как вы думаете, о чем его хрестоматийные стихи «Не выходи из комнаты» и «Идет четверг. Я верю в пустоту»?
Бродский в квартире
в Нью-Йорке. 1980 год
— Heritage Images/TopFoto/ТАСС
Бродский получает Нобелевскую премию из рук короля Швеции Карла XVI Густава на церемонии вручения в Стокгольме 10 декабря 1987 года.
— Borje Thuresson/AP/East News
Венеция. Метафизический бандит
Путеводители обещают: есть две Венеции — та, которую видят пешеходы, и та, что наплывает на тебя, если смотришь с воды. Но есть и третий взгляд — взгляд ангелов, вспорхнувших с церкви Салюте и летящих над лагуной к площади Святого Марка. Этот полет особенный. «Ведь если дух Божий носился над водою, значит, отразился в ней», — говорил Бродский. Все эти складки, морщины, рябь и есть время, а Венеция — его хранилище.
Бродский любил приезжать сюда зимой, под Рождество, когда все — и запах мерзлых водорослей, и время, и вода, и Бог — рифмуются в одно. Поэт — это всегда метафизический бандит. Он захватывает мир и все в нем называет своими именами.
Помню, как мы сидели в Венеции с другом Бродского Робертом Морганом за их любимым столиком в «Харрис Баре» — том самом, где впервые смешали персиковый сок с шампанским, — и пили коктейль беллини, названный в честь знаменитого венецианского художника. Он рассказывал, как Бродский за вечер мог обойти четыре-пять баров в Венеции — пил в основном граппу или тяжелое местное вино амароне.
Центр древнего Рима — Капитолий. Теперь здесь делают не политику, а селфи. У медного всадника — императора Марка Аврелия — назначают свидания. А грозный римский сенат превратился в муниципалитет. Нынешние римские патриции ходят пешком. Потомственную артистократку, внучку философа Кроче Бенедетту Кравери Бродский называл своим Виргилием — проводником по Риму. «Он никогда не был туристом, — рассказывает Бенедетта. — Он как будто всегда здесь жил. Может быть, в прошлой жизни Бродский и был рожден римлянином».
Рим стоит на холмах. Холм Яникул (Джаниколо) — стратегически важная для Бродского высота. Впервые он возьмет ее в 1980 году. Здесь находится Американская академия художеств, где вот уже сто лет живут писатели и поэты. В одном из флигелей останавливается Иосиф Бродский. И именно здесь рождается его фантастический план — создать в Риме Русскую академию. Москва — конечно, третий Рим. Но все-таки здесь, в первом Риме, Гоголь написал «Мертвые души», а Брюллов — «Последний день Помпеи».
Ради осуществления задуманного Бродский встретится с тогдашним мэром Рима Франческо Рутелли. «Бродский обратился ко мне. Он хотел возродить традицию русских интеллектуалов, которые еще в XVIII веке избрали Рим. Путешествие в Италию было для них источником вдохновения», — вспоминает Рутелли. Бродский понимал: если распадается СССР, значит, контакты с Россией станут возможны. На встрече с Рутелли поэт озвучивает условие: от Рима — помещение и начальное финансирование, а через пять лет — деньги от России, но только частные пожертвования. Кто знает, как поведет себя государство.
А пока Бродский предлагает собирать деньги самостоятельно, не дожидаясь пожертвований. Давать благотворительные концерты согласятся Барышников, Ростропович, Рихтер. Задумке поэта было суждено сбыться, но уже после его смерти. Созданный на частные пожертвования Фонд памяти Бродского будет отправлять лучших русских писателей и поэтов в Рим. Правда, либо в Американскую академию, либо во Французскую — на виллу Медичи. Собственного здания у Русской академии нет до сих пор.
Бродский с Михаилом Барышниковым на острове Вермдё в Швеции летом 1992 года.
— Bengt Jangfeldt
Бродский с женой и дочерью Анной на острове Торё в Швеции. Август 1994 года.
— Bengt Jangfeldt
Вторым Римом называли Константинополь, третьим — Москву, а четвертый, которому не бывать, — очевидно, Вашингтон. Отсюда, с Капитолийского холма, правит миром вашингтонский обком. Здесь здание сената, конгресса и библиотеки конгресса США. В 1991 году поэт Иосиф Бродский становится ее императором.
Должность Бродского — «поэт-лауреат». По сути, министр поэзии с годовым окладом 35 тысяч долларов. В Америке стихи в Белом доме читали лишь однажды — Роберт Фрост на инаугурации Джона Кеннеди. Ни Рейгану, ни Бушу-старшему Бродский стихов не читает. В нынешней демократии поэт-лауреат — скорее клерк. Обязанности главным образом сводятся к организации выступлений, скажем, тех или иных поэтов, которые Бродскому кажутся достойными.
Канцелярская работа Бродского тяготит. Он решает превысить свои должностные полномочия. В своей знаменитой речи «как сделать Америку самой читающей страной» Бродский предложит: «Вы можете издавать антологии американских поэтов и раскладывать их по тумбочкам в каждом мотеле в этой стране».
Поколение фейсбука точно бы залайкало такой проект. А тогда аудитория его не поняла и даже высмеяла. Эмили Дикинсон и Роберт Фрост в аптеке рядом с аспирином?
Свой проект Бродский назвал «Нескромное предложение». И нашел отклик — скромный студент Эндрю Кэролл поверил в его план.
Кэролл вспоминает: «Мы обратились в компании, управляющие гостиницами, и предложили подарить им 10 тысяч поэтических сборников. Одна из сетей — „ДаблТри“ — ответила „да“. Потом мы поехали в издательство и сказали: „Вы бы могли пожертвовать книги в гостиницы?“ В издательстве тоже ответили „да“. Спустя неделю менеджеры отелей этой сети начали лихорадочно названивать нам и говорить: „Нам нужно больше книг. Клиенты недосчитались“. Потом мы пошли к Volkswagen, и они согласились раскладывать книги стихов в бардачках каждого автомобиля, который сходит с конвейера».
500 тысяч долларов — столько выделили американские компании на распространение поэзии. В 1993-м нью-йоркский департамент культуры подхватит идею и запустит проект «Поэзия в движении». До сих пор в нью-йоркской подземке можно прочесть строчки классиков. В том числе и Бродского.
«Мой кабинет — блеск. Моя жизнь — гротеск», — пишет поэт о единственном в своей жизни офисе. Его главная радость здесь — балкон с видом на Капитолий, где можно курить, глядя на памятник Линкольну. «Отличная площадка для Ли Харви Освальда», — шутит он. Литература тут действительно под прицелом — чтобы выйти подышать, нужно предупредить президентскую охрану. Недалеко Белый дом и снайперы.
Здесь, в Вашингтоне, Бродского принимает Рональд Рейган. Однажды в библиотеке конгресса поэт встретится с Горбачевым. «В мой кабинет постучала секретарь и сказала: „Иосиф, к вам пришли“. Вошел Горбачев, я посмотрел на него и чуть не заплакал».
Его отпевали в Нью-Йорке, в церкви Благодати. Депутат Галина Старовойтова предложила похоронить поэта в Санкт-Петербурге, на Васильевском острове. Но выбор был сделан в пользу острова Святого Михаила Архангела в венецианской лагуне. На надгробной плите Иосифа Бродского слова Проперция: «Со смертью все не кончается».
На прощанье – ни звука.
Граммофон за стеной.
В этом мире разлука –
Лишь прообраз иной.
Будда говорил, что из тысячи бед, подстерегающих человека, самое тяжелое горе — разлука с любимыми. Бродский прошел этот путь — разлуки со всем дорогим — при жизни. Его стихи — эксперимент врача на самом себе: испытание болью. Или, пользуясь метафорой тибетского буддизма, поэзия Бродского — это своего рода «бардо тодол» (посмертное путешествие), выполненное живым: бесстрашное шествование на яркий холодный свет, не отклоняясь к соблазняющим мягким «домашним» дымам, цветным, как ностальгические сны.
Любимый жест Бродского: когда он был в хорошем настроении, он изображал зайчика. Фото сделано во время записи программы для шведского телевидения в августе 1992 года.
— Bengt Jangfeldt
Встретившись на Всероссийском детском фестивале визуальных искусств в «Орленке» с Симоном Осиашвили, я не стал отказываться от возможности поговорить с ним под запись. Во-первых, потому что множество строк и целых куплетов, которые мы, может, и хотели бы забыть, но не можем, родились именно в этой голове, украшенной ныне пышной седой гривой: «Не сыпь мне соль на рану, не говори навзрыд!», «За милых дам, за милых дам — мой первый тост и тут и там», «Бабушки, бабушки, бабушки-старушки…». А во-вторых, Нобелевская премия Дилана с новой остротой поставила вопрос о месте поэта-песенника в рабочем строю. Хотя Симон Осиашвили на пороге семидесятилетия далек от того, чтобы сравнивать себя с Диланом и громокипящими рокерами.
Интервью: Михаил Визель
Многие женщины, пишущие стихи, обижаются и сердятся, когда про них говорят «поэтесса», а требуют, чтобы их называли поэтами. Как вы относитесь, когда вас называют «поэт-песенник»?
Симон Осиашвили: Самое главное, что я о себе никогда не говорю, что я поэт, я себя всегда называю стихотворцем. А уж как меня называют другие – это их дело, я совершенно спокойно к этому отношусь. Главное, чтобы то, что я делаю, людям было интересно и востребовано и приносило в конце концов мне, кроме морального, ещё и какое-то материальное удовлетворение.
А как вы для себя различаете поэта и стихотворца?
Симон Осиашвили: То, что я себя называю стихотворцем — это знак моей скромности. Так что если вы будете меня называть поэтом, я возражать не стану.
А если вас буду называть поэтом-песенником?
Симон Осиашвили: Опять-таки не буду возражать, потому что это основная часть моей деятельности, скажем так.
Вы, разумеется, следите за тем, что делают ваши коллеги. У вас бывает такое, что слушаете какую-нибудь песню и думаете: «Почему это не я написал»?
Симон Осиашвили: У меня один раз в жизни такое было. С песней «Городок», которую спела Анжелика Варум, на стихи Кирилла Крастошевского. «Ах, как хочется вернуться в городок…» – это, я считаю, совершенно гениальный текст. Вот я его не написал, очень жаль.
А бывает, наоборот, что слушаете какую-нибудь свою песню, которая давно была написана, и думаете «Боже, как я мог такое написать»?
Симон Осиашвили: Нет, мне всегда приятно слушать те песни, которые были мной написаны.
Я, наверное, все-таки «испорчен» Литературным институтом, в котором учился.
Поэтому песенные тексты, которые я сочиняю, даже если я пишу их на готовую музыку – а я, наверное, больше чем половину своих известных песен написал на готовую музыку, – так вот, я их стараюсь писать таким образом, чтобы их не стыдно было дать почитать глазами. Поэтому я выпускаю сборники своих стихов и песен.
Я с ранних лет помню слова из песни другого известного поэта-песенника, Бориса Гребенщикова: «Моя работа проста: я смотрю на свет, ко мне приходит мотив, я отбираю слова». У вас это так же происходит?
Фото: предоставлено Симоном Осиашвили
Симон Осиашвили: Я обычно как сочиняю стихи для песен? Либо я пишу на готовую музыку, то есть там уже есть мелодия, либо я сижу дома с гитарой, бренчу, и что-то такое вот сочиняется как бы уже на какую-то рабочую мелодию, которую я чаще всего никому не показываю, а написанный таким образом стихотворный текст отдаю своим соавторам. Хотя много песен, которые я написал для своего личного репертуара, я сочинил уже как автор музыки тоже. Сочинение стихов для песен – это всё равно работа, да. Переделываешь, зачеркиваешь, ходишь по комнате, рвёшь на себе волосы – в общем, это труд. Кроме одной песни в моей жизни, текста, вернее, на который вообще не было затрачено никакого труда, никакого времени. Мне пришла в голову строчка: «Постарели мои старики», я ее записал, а дальше как будто под диктовку написал от начала до конца стихотворный текст, который стал песней «Дорогие мои старики». Вот это правда, никакого труда, никакого времени. Просто мне это было продиктовано.
Я не зря упомянул про Гребенщикова. Вы – погодка Гребенщикова и Макаревича, как бы из поколения наших рокеров. Кормильцев, Майк Науменко, Мамонов… Вы себя как-то с ними соотносите или это совершенно другая область?
Симон Осиашвили: Нет, это все-таки другой жанр. Вот Макаревич – мне нравится то, что он пишет. Кормильцев меньше, хотя тоже это было интересно. Он покойный уже, да? Несколько лет, как его не стало.
Много лет, уже больше десяти.
Симон Осиашвили: Так вот – не соотношу. Потому что я все-таки отношусь к жанру, давайте скажем, я не стесняюсь этого – поп-музыки, то есть музыки более широкого потребления, и я ничего в этом плохого не вижу. В конце концов, это моя работа, и она мне нравится. Вообще в моей жизни есть такие замечательные моменты, когда я сижу, что-то сочиняю, или на музыку готовую, или с гитарой, и мне самому начинает нравиться то, что я делаю. Это самые счастливые моменты моей жизни, потому что в это время я не думаю ни о чём. Ни об успехе, который будет или не будет, ни о деньгах, которые мне это принесёт или не принесёт. Мне просто нравится то, что сейчас, вот только что я выплеснул, это такой кайф, ни с чем не сравнимое ощущение счастья, за которые я небесам благодарен, что такие мгновения в моей жизни бывают. И если этого долго не случается, то у меня происходит просто… Наверное, у наркоманов это называется ломкой, я не знаю, что-то такое, мне этого не хватает.
Понимаю вас. Но опять-таки, как провести границу? Ведь упомянутые мною рок-герои собирают стадионы, их песни поет народ. Достаточно сказать: «Я хочу быть с тобой», и все понимают, что речь идет о песне на стихи Кормильцева. Как разнести поп и рок?
Симон Осиашвили: Честно, я никогда об этом не задумывался, хотя я понимаю, что это разные всё-таки грани. Хотя и то и другое – песенная поэзия, да. Ну, я не знаю… Я не готов ответить на этот вопрос, я просто никогда об этом не задумывался. Я вообще о многих вещах в своей жизни не задумываюсь, у меня ещё иногда спрашивают: «А вот как вам эта пришла в голову строчка, как вот та?» – я говорю, что никогда этого стараюсь не анализировать, и вспоминаю всегда притчу о бородатом старике.
…Которого спросили, кладет он бороду над одеялом, под одеялом…
Симон Осиашвили: Да-да. Потому что если об этом задумываться, я думаю, что просто утрачу способность что-то сочинять, а этого не хотелось бы.
Тогда позвольте более конкретный вопрос. Бывали в вашей работе случаи, когда на один и тот же текст накладывали музыку разные композиторы?
Фото: Роман Данилин
Симон Осиашвили: Я стараюсь, чтобы этого не происходило, потому что я считаю это некой непорядочностью. Если я соединяюсь с каким-то соавтором по музыке и у нас получается общая работа, мы пытаемся, чтобы она пришла к людям. Есть некоторые мои коллеги, которые не то чтобы устраивают творческий конкурс… В общем, раздают разным своим соавторам одновременно один и тот же текст. Я не считаю это порядочным.
Есть же классические случаи, когда разные романсы писали на одни и те же тексты.
Симон Осиашвили: Это другая история. Были опубликованы стихотворные тексты, и разные композиторы заинтересовались и написали. А тут, поскольку это только внутреннее наше дело, я всегда работаю с каким-то автором до конца, и если по прошествии какого-то долгого времени мы понимаем, что это произведение никому не интересно, уже тогда мы разъединяем стихи и музыку. У меня бывали истории, наоборот, когда я писал на готовую музыку какого-то своего соавтора, а потом оказывалось, что он эту же музыку давал другому моему коллеге, и тот тоже писал. Я считаю, это неэтично.
Я пытаюсь подвести вас к вопросу о разнице между песней и романсом. Чем классический романс – Чайковского, Глинки – отличается от современного песенного творчества?
Симон Осиашвили: Романсы чаще всего написаны в размере ¾, напевать вот так вот. Опять-таки: я никогда об этом не задумывался. Я точно знаю, что я романсов не пишу, хотя некоторые мои песни, например, «Не сыпь мне соль на рану», считают жестоким романсом.
Жестокий романс в чистом виде!
Симон Осиашвили: Скажу честно, когда я этот текст написал, я считал, что это будет куда более жесткая песня, почти рòковая. Нo Добрынин ее решил в другом ключе, и оказалось, что, в принципе, он прав.
Да, сейчас, по прошествии времени, это невозможно отрицать. А бывают случаи, когда одни и те же песни становятся известны с голосов разных исполнителей?
Симон Осиашвили: Да, конечно, бывают. У меня была такая история: я написал текст «Все мы бабы стервы». Показал его Надежде Бабкиной, она уцепилась за него: «Ой, так интересно, так остро! Попробую!» Через какое-то время она мне звонит: «Ты знаешь, – говорит, – мы сделали песню, я стала выходить к зрителям и что—то вижу, что как—то они не понимают, что это такое, почему я это пою. В общем, забирай его назад». Я тогда отдал текст Игорю Крутому, он уже написал музыку, которая стала известной песней потом, впоследствии, в исполнении Аллегровой.
Так что исполнение важно. Я вообще исполнителя считаю одним из «родителей» песни, как и автор стихов, и автор музыки. Потому что с исполнением песня может воспарить, а можно её приземлить и угробить. Это очень важно: угадать правильного исполнителя. У меня есть несколько таких моментов в жизни, когда я правильно угадал исполнителя. Вернее, не «правильно угадал», а писал, ориентируясь уже на этого исполнителя.
Вот, в частности, когда я писал на готовую музыку текст песни «Мамины глаза», я уже понимал, что это будет петь Тамара Гвердцители. Потому что когда срастается образ, который несёт артист, с тем материалом, который он преподносит людям, и если этот материал хороший изначально, и вот это вот сращение происходит – то есть большая надежда на успех. То же самое было с Алексеем Глызиным, когда он ушёл из «Веселых ребят», ему нужен был репертуар. Я понимал, что он должен петь не то, что в «Веселых ребятах», у него все данные совершенно другого лирического героя. Ему были написаны такие песни, как «Зимний сад» и «Ты не ангел» – совпавшие с ним, с его имиджем, и это принесло успех.
Или, скажем, когда Сосо Павлиашвили показал мне музыку в присутствии Ирины Понаровской, которую он хотел, чтобы она спела. И я потом на эту музыку написал текст и показал Ире, она смотрит на меня: «Слушай, откуда ты знаешь, что испытывают влюблённые женщины? Ты вроде нормальный мужчина». Я говорю: «Я действительно нормальный мужчина, я не знаю, что испытывает влюбленная женщина. Но просто я видел, как ты смотрела на Сосо, когда он играл эту музыку, и запомнил это. И потом, работая с этой мелодией, я думал о тебе, вспоминал тебя в этой ситуации, и написал текст “Ты мой Бог”». Вот.
Мы упомянули Гребенщикова с Кормильцевым, а с кем вы себя соотносите из своих коллег-поэтов? За кем следите?
Фото: Роман Данилин
Симон Осиашвили: Я скажу вот что. Я считаю, что профессия наша вообще вымирает. Потому что вот есть я, ещё несколько моих коллег, может быть, чуть помладше. А дальше уже никого нет и не надо, судя по всему. Мне жаль, что не надо, потому что дальше сочиняют песни… мне даже иногда бывает сложно назвать это песней. Ну то, что теперь вот, буквально в последние несколько лет выплеснулось в интернет и стало, как оказалось, очень востребованным, по крайней мере, среди какого-то поколения, я не могу это даже песней назвать. Потому что из него, из этого материала, просто ушла душевность, то самое свойство, которое в широком смысле является, по-моему, архетипическим для российского менталитета. Если этого нету, такая песня точно не останется жить долго. Она поживет какое-то время, пока она ротируется или где-то в интернете. А через несколько месяцев ее вытолкнет другая такая же поделка. А через год, два, три вообще никто не вспомнит. А ведь есть в истории нашей страны, да я даже не поскромничаю, и в моей личной истории несколько песен, которые живут уже десятилетиями, и я очень рад этому обстоятельству. Я точно знаю, что большинство песен, по-моему, 99% сегодняшнего дня, наверное, даже 100%, которые выпускает молодняк, они не переживут никакого времени.
Так всегда бывает.
Симон Осиашвили: Не всегда так бывает. Мы ж писали в своё время песни. Я понимаю, что было написано огромное количество песен, какое-то небольшое количество из них пережило время, но я не вижу сегодня выпускаемых песен, которые переживут время.
В свое время так же говорили про первые опусы «Машины времени»: бездуховность, дурновкусие…
Симон Осиашвили: Нет, нет, я так не считал.
Это мы сейчас понимаем…
Симон Осиашвили: Я тогда тоже так считал, мне это тогда нравилось, я был ровесник этих песен, это было моё, и там всё-таки была поэзия, там была мысль, а не только эпатаж.
Ну, в общем, это извечная история: когда приходит что-то новое, это сложно воспринимать. Так было, наверно, со времен Орфея.
Симон Осиашвили: Всегда так было, я согласен.
А кстати, ведь про вас можно сказать, что вы дальний потомок Орфея – он же тоже был автором песен. Вы себя чувствуете сопричастным этой стихии?
Симон Осиашвили: Чувствую не только в том смысле, что я автор песен. Но и исполнитель своих песен, как и Орфей был исполнителем своих песен. Я стал исполнителем в середине девяностых. Однажды я сочинил песню под гитару, а потом отдал текст Добрынину, он написал свою музыку и сам исполнил. Но меня совершенно не удовлетворяло то, что у него получилось. Я мучился и показывал всем песню в том виде, в каком у меня это было, а потом решился на своём творческом вечере в концертном зале «Россия» представить ее публике в том виде, как я хотел бы, чтобы она звучала – и увидел, что людям это интересно. Тогда я и решил, что какие-то свои песни буду писать специально для себя. Ну и исполнять какие-то уже состоявшиеся свои хиты. И очень интересно изменилась моя жизнь. Если раньше я был домашний затворник, то теперь я стал куда более публичен, я стал ездить с выступлениями, я много чего увидел, много с кем познакомился. Я очень рад, что в моей жизни такое окошко открылось. Вообще в моей жизни было несколько таких моментов, когда она могла пойти по другим развилкам. Я не знаю, вы читали, я об этом где-то уже рассказывал в интервью. О том, что изначально я ведь программист.
Я в Википедии читал.
Симон Осиашвили: Да, я окончил Политехнический институт, никаких стихов я писал, пока однажды не прочитал конкретное стихотворение в повести «Служенье муз не терпит суеты», которую написал Вениамин Смехов, и там были стихи, которые через несколько лет стали знаменитой песней, а тогда они были впервые опубликованы, я даже не знал, кто автор, уже потом узнал, что это Александр Величанский: «Под музыку Вивальди».
Карикатура на Вивальди пера Пьеро Леоне Гецци, 1723 Фото: Wikipedia
А мою жизнь тогда эти стихи просто перевернули, потому что они сами по себе очень красивые, и потом там ситуация возвращения к предыдущей любви, и в моей жизни такие же обстоятельства были. А мне 24 года уже, и я вдруг начал писать стихи, к чему я отнёсся сначала очень несерьёзно, ну вроде у меня уже профессия, жизнь какая-то есть, а тут…
А через несколько месяцев я понял, что без этого жить не могу, и я сложил свои стихи в конверт и отправил их в Литературный институт, хотя мне было очень страшно опять становиться студентом, мне уже к тому времени 25 было. Менять какую-то налаженную, состоявшуюся, понятную мне жизнь во Львове на полную неизвестность и туман в Москве, где я никого не знал, никого у меня не было.
Но тем не менее, я этот шаг сделал. Потом уже, когда я приехал однажды на каникулы во Львов, я случайно познакомился в кофейне с парнем, который оказался композитором, учился в консерватории. Он ко мне пристал, давай напишем песню, а я ведь песен не писал тогда, и я ему говорю: «Да какая песня, у меня высокий жанр, поэзия». Но мы с ним заприятельствовали, и он ко мне каждый день: «Ну давай напишем, давай напишем». Я понял, что мне проще что-то написать, чтобы он от меня отстал. Я и написал. А потом через две недели он привел меня во Дворец молодёжи во Львове, мы заходим в зал, там 500 человек зрителей сидят. И выходят музыканты и начинают петь песню с моими словами. И 500 человек слушает! А это 82-й год, между прочим, стадионная поэзия шестидесятых годов давно ведь закончилась. И я думаю: «Ничего себе! Значит, можно, оказывается, написать стихи, которые станут песней, и сразу 500 человек их будет слушать».
А стадионный рок еще не начался.
Симон Осиашвили: Вот я и решил, что обязательно буду писать песни. А если бы не было этого эпизода, знакомства с этим львовским композитором, я, может, до сих пор был бы просто стихотворцем.
Или потом ситуация с песней, которую Добрынин сделал так, что мне не понравилось. Тоже – если бы её не было, я, может, до сих пор просто был бы сочинителем песен.
Но известно же, что если какой-то орган долго не тренируешь, то он как бы атрофируется. Я поймал себя на мысли, что почти уже не могу ничего, кроме песенных текстов, писать. И я стал как-то переживать по этому поводу, хотя вроде бы всё нормально, есть профессия, работа востребована. Но я стал вспоминать стихи, которые писал ещё до того, как ушел в песенное стихотворчество, и вдруг почему-то опять стали писаться стихи. Можно, почитаю?
Конечно!
- Вот я не молодой уже,
- вот я уже почти что старый,
- и дека желтая гитары,
- как лист дубовый неглиже,
- сорвав зеленые одежды,
- бессильно падает из рук,
- вплетая похоронный звук
- в былую музыку. А между
- еще недавно пылких нот,
- где я купался в нежных взглядах,
- мне улыбается цейтнот,
- безжалостно и плотоядно.
- И замолкает тишина,
- и ночь бессонней с каждой ночью,
- и убеждаюсь я воочью
- как эта ноша тяжела…
- А раньше тишина шептала,
- порой переходя на крик,
- и я записывать привык
- все, что она наколдовала…
- И всё летало кувырком
- и плакало, и хохотало,
- а мне казалось «Мало! Мало!»
- и уповал я на ПОТОМ,
- которое не наступало…
- Ну вот, теперь оно пришло –
- и будущего стало меньше,
- но больше вдруг красивых женщин,
- да что там «больше», все вокруг
- как Афродиты стали вдруг,
- но только я, как старый шершень,
- летать и жалить не могу,
- и крылышки мои в снегу,
- и в волосах не скрыть проплешин.
- … Как это грустно, боже мой,
- смотреть, как меркнет это чудо,
- и уплывает шар земной
- туда, где я уже не буду,
- и ведать, как никто другой,
- что жар в душе моей стихает,
- и лишь случайными стихами
- в себе поддерживать огонь.
А что вам мешает взять гитару?
Симон Осиашвили: Не понимаю вопрос.
Как вы понимаете, где песня, а где самостоятельное стихотворение?
Симон Осиашвили: Ну как… Ну вот это не может быть песней.
Всё может быть песней. Шостакович заметки из журнала „Крокодил“ перекладывал на музыку.
Симон Осиашвили: Это я понимаю! Но тут же нужны не заметки из журнала “Крокодил”, а песня, которую люди будут слушать, хотеть петь. Для меня самое важное, чтобы люди хотели петь мои песни. Эту вот петь не станут. Может быть, послушают, но мне кажется, это лучше почитать глазами.
Не буду спорить. Тогда последний вопрос – то, что рэперы называют «панчлайн», ударная строка. Сочинение текстов для песен – это профессия? На это можно жить?
Симон Осиашвили: Мне, наверное, хватило бы денег для существования, которые я получаю как автор при написании песен на заказ, при получении авторских гонораров от авторского общества. Но не меньше денег я сейчас зарабатываю ещё и как исполнитель.
То есть у вас сейчас «пятьдесят на пятьдесят».
Симон Осиашвили: Да-да. Это всегда хорошо, когда не все яйца лежат в одной корзине.
- Сочинения
- По литературе
- Другие
- Мой любимый писатель Пушкин
Когда я была еще совсем маленькая и не умела читать, мама часто рассказывала мне сказки о рыбаке и рыбке, о попе и его работнике Балде, о спящей царевне, о царе Салтане. В то время я не знала, кто был автором столь интересных сочинений. И, когда немного повзрослела, узнала, что их все написал великий поэт и драматург России Александр Сергеевич Пушкин. Теперь я перечитываю любимые с детства сказки сама.
Самым любимым моим произведением у Пушкина является «У Лукоморья дуб зеленый». Мне настолько нравится этот отрывок из «Руслана и Людмилы», что я выучила его самостоятельно еще в 1-м классе.
Удивительно то, что сюжеты для всех сказок поэт черпал из сказок, которые ему в детстве рассказывала няня Арина Родионовна, к которой он питал очень нежные чувства и посвятил ей немало стихов. Александра, по сути, она воспитала сама. Именно няня способствовала развитию поэтического таланта у маленького Саши. Благодаря ей Россия имеет этого великого, гениального литератора.
Но Александр Сергеевич знаменит не только сказками. У него множество произведений лирических и трагических. Поэт создал целую серию стихов посвященных красоте природы, особенно трогательно он описывал свою любимую пору года – осень. « Унылая пора! Очей очарованье!», «Осеннее утро», «Уж небо осенью дышало» и еще очень много других.
Все стихотворения гениального поэта легки и приятны на слух, но в то же время каждое пропитано глубоким смыслом и безграничной любви к родине, семейным ценностям и окружающему вокруг миру. За свою короткую жизнь, которая прервалась трагически на дуэли, Пушкин внес достаточно большой вклад в развитие русского творчества, литературы и смог передать красоту русского языка. Пройдут века, но его произведения останутся вечными и будут перечитываться, и пересказываться следующими поколениями.
4 класс
Другие сочинения: ← по сказке Иван-крестьянский сын и чудо-юдо↑ ДругиеМой любимый писатель Лермонтов →
Сочинение на тему «Пушкин и его произведения»
Александр Сергеевич Пушкин родился 6 июня 1799. Всем, от мала до велика, знакомо Творчество великого русского классика. Кто в детстве не слушал знаменитые сказки о царе Салтане, о золотом петушке, о мертвой царевне, о рыбаке и рыбке. Все они красивые, добрые и наполненные огромным смыслом. Как говорится “сказка ложь, да в ней намек”. Пушкинские сказки учат нас вере в лучшее. Что не волшебством или богатством достигается счастье. Что чистота души, верность данному слову трудолюбие и доброта будут вознаграждены.
Александр Сергеевич – основоположник русской реалистической литературы. Его произведения заставляют верить в любовь, дружбу, верность и честь, и в то, что зло будет наказано. Произведения проникнуты высокой человечностью и гуманизмом, народностью, огромным идейным богатством и одновременно предстают перед нами в совершенной художественной форме.
Стихотворения Пушкина отражение красоты и эстетики. Они переполнены сопереживанием с героями, нежностью и искренностью. Они волнуют душу трепетными словами, полны любви и благоговения, света и спокойствия.
Мое любимое стихотворение у великого Александра Сергеевича – “Я вас любил…”. Это стихотворение гениально и просто. В спокойной и грациозной форме автор передал нам чистоту любовного переживания.
Читая произведения Пушкина, можно забыть обо всем на свете. Его слова увлекают за собой в мир благородных героев, искренних чувств и самопожертвования. Пушкин в своих произведениях также воспевал природу. Стихотворения проникнуты любовью к родной природе. Простые и доступные образы делают лирику поэта незабываемой. Они то навевают грусть, то радость и оптимизм. В каждой строчке поэта контраст и гармония одновременно.
Вклад великого классика в мировую культуру огромен. Одновременно он с поразительной художественной глубиной выражает национальные особенности российской культуры. Существенную роль в Творчестве поэта занимает свобода. Пушкин был декабристом. Александра Сергеевича Пушкина постоянно волновала тема свободы и судьба Родины. О судьбе России Пушкин писал в оде “Вольность”.
Пушкинские герои свободолюбивы. Но свобода в Творчестве поэта одновременно возвышенный идеал и трагическая проблема. Любовь к Родине и свобода заняли достойное место в многостороннем творчестве поэта.
Вариант 2
Александр Сергеевич Пушкин – величайший русский поэт. И это не только по мнению его соотечественников. Его знают повсюду. Памятники этому литератору стоят почти в каждом городе России, а также во Франции, Норвегии, Соединённых штатах, Румынии, Польше, Болгарии, Германии… и этот список можно продолжать бесконечно. Так кто же этот человек?
Родился Александр Сергеевич в 1799 г в Москве, а погиб на всем известной дуэли с Дантесом 29 января (10 февраля) 1837г. Он прожил короткую, бесславную жизнь. Ему часто было не на что содержать себя и семью. Точных данных нет, ведь не все его произведения сохранились, а многие не вышли в свет, но из того, что известно: поэм — 14, романов в стихах — 1, драматических произведений — 6, прозаических произведений — 15, сказок — 7, стихов — 783. Колоссальные цифры. Пушкин считается основоположником реализма в России (историческая драма «Борис Годунов», повести «Капитанская дочка», «Дубровский», «Повести Белкина», роман в стихах «Евгений Онегин»).
«Пушкин — это наше всё», — сказал о нём поэт Аполлон Григорьев. На любой случай в жизни у него найдётся произведение. Поэт успел написать обо всём, поговорить о каждом. Не стоит забывать также, что именно он, по мнению многих литераторов, ввёл новый образ «маленького человека». Первым таким стал Самсон Вырин из повести «Станционный смотритель», затем о судьбе таких людей автор размышлял и в «Медном всаднике». Александр Сергеевич был близок к народу. Ни для кого не секрет, что он входил в подпольные общества, связанные с будущими декабристами.
В то время было модно, когда за женой светского человека ухаживали – это поднимало статус мужа. Но Пушкину не нравился такой уклад. Он просто не мог больше терпеть постоянные записки о том, что к его супруге часто наведывается Дантес. Александр Сергеевич вызвал его на дуэль и проиграл. На смертном одре он писал императору Николаю I, чтобы тот позволил ему умереть спокойно. «Если Бог не велит нам уже свидеться на здешнем свете, посылаю тебе моё прощение и мой последний совет умереть христианином. О жене и детях не беспокойся, я беру их на свои руки», — таков был ответ правителя. Николай не любил поэта, но не мог противиться его величию. Так или иначе, Российская империя потеряла в тот день великого Творца.
Пушкин: Итоги и проблемы изучения Часть третья. Пушкин в восприятии современников
Другим существенным вопросом прижизненной пушкинской биографии является определение характера популярности Пушкина, т. е. выяснение отношения современников к его личности и к его творчеству, и тем самым воздействия личности Пушкина, его жизни и его творчества на современное ему общество. Обращаясь для этой цели к свидетельствам современников поэта, необходимо тщательно отделять реальные биографические факты, раскрывающие нам жизнь и личность подлинного Пушкина, от создаваемой вокруг облика поэта биографической легенды.
Процесс создания биографической легенды, слагающейся при жизни поэта, до возможности построения какой бы то ни было биографии, имеет для Пушкина особое значение. Пушкин начинал творить в эпоху романтизма, одной из основ которого был повышенный интерес к индивидуальности человека и создающийся на этой основе культ свободной личности.
Для поэтов-романтиков разных течений романтизма (Жуковский, Денис Давыдов, Веневитинов, Баратынский, Языков и др.) характерна циклизация творчества вокруг единого лирического героя, ориентировка текста на примышляемый читателем легендарный биографический образ автора. Образ поэта синтезируется из элементов творчества и элементов биографии.
Творчество Пушкина, создавшего целую галерею характеров и образов, было шире и разнообразнее творчества любого из его современников. Но и Пушкин не избежал этой общей для всех романтиков участи — романтизации его биографии.
Созданию биографической легенды вокруг Пушкина так или иначе способствовали также: 1) его огромная популярность; 2) оторванность в течение шести лет ссылки от непосредственного общения со столичной и московской интеллигенцией; 3) объективные факты биографии, слагающиеся в сюжет о романтическом герое (столкновения с «сильными мира», ссылка, жизнь среди романтической южной природы и экзотических народов и т. д.).
Эти факторы, в сочетании с неполноценностью подцензурных печатных данных, способствовали распространению слухов, рассказов и анекдотов, т. е. фактов недостоверных, случайно или умышленно приурочиваемых к Пушкину и имеющих отношение не столько к жизни поэта, сколько к тому его облику, который создается в представлении современников, знакомых с его творчеством, но не общающихся или мало общающихся с самим поэтом.
При этом необходимо учитывать, что Пушкин всегда, даже будучи в отдаленной ссылке, был в центре общественно-литературных отношений своего времени. Его жизнь протекала в условиях острой политической борьбы, всю свою жизнь он горячо и резко боролся со своими политическими и литературными противниками. Вокруг него постоянно кипели споры, являвшиеся одним из выражений политической борьбы; он пользовался глубочайшим уважением со стороны единомышленников и был объектом ненависти, злобы и клеветы со стороны врагов. Поэтому его прижизненная биография создается и развивается по двум линиям: друзей и врагов, прогрессивной и реакционной, общественной и официозной.
Отсюда же вытекает полемичность, противоположные тенденции прижизненной биографической легенды. Она также неоднородна и варьируется в зависимости от того, из какой политической и общественной среды она вышла. Тем не менее необходимость публикации и изучения, с соответствующими комментариями, недостаточно достоверных свидетельств, а иногда и сомнительных легенд и слухов о Пушкине, с какой бы стороны они ни исходили, не должна вызывать сомнений: они лучше всего отражают ту атмосферу непрерывной политической и общественной борьбы, которая сопровождала весь жизненный и творческий путь поэта.
Прижизненная биографическая легенда о Пушкине переживает два этапа. Первый этап — неполное десятилетие после окончания Лицея, Петербург и ссылка, когда легенда укрепляет в общественном сознании черты, присущие подлинному Пушкину, завоевавшему к этому времени славу бесстрашного и смелого насмешника-эпиграмматиста, поборника прав человека, идущего в ногу с передовым движением своего времени. Второй этап — десятилетие от возвращения из ссылки до смерти, когда, с одной стороны, создается официозная, культивируемая правительством легенда о примирении Пушкина с самодержавием, — легенда, вызывающая охлаждение к нему передовых общественных кругов, а, с другой стороны, личность поэта окружается сплетнями и клеветническими рассказами, которые вторгаются в его семейную жизнь и приближают его к трагической развязке.
На первом этапе биографическая легенда подчеркивает и усиливает те черты в облике Пушкина, которые отличали передовые круги русской молодежи в преддекабрьскую пору, она обусловлена этическими требованиями, которые предъявлялись поэту со стороны этих кругов.
Декабристски настроенную молодежь, к которой принадлежал и Пушкин, отличали патриотизм, ненависть к самодержавию и крепостничеству, свободолюбие, сознание необходимости и своего права участвовать в политической жизни страны («отчизне посвятим души прекрасные порывы», писал Пушкин) и в то же время нежелание служить в аракчеевской России, надевать на себя «оковы царской службы». Вольнолюбивые стремления передового лагеря определялись также идеалом духовной свободы и независимости человеческой личности, культом дружбы и любви, направленным против светских условностей и предрассудков, убеждением в могучей, облагораживающей силе искусства. Все это не только входило в тематику прогрессивной поэзии, но определяло поведение в быту. Не случайно исследователи спорили об истинном смысле собраний «Зеленой лампы» — смущала связанная с этим обществом легенда об исключительно эпикурейском характере общества, о веселых пирах оппозиционно настроенной молодежи.
Как свидетельствуют исторические и литературные источники, облик романтического поэта в эпоху декабризма — это облик смелого политического борца с рабством и общественным злом, непримиримого врага деспотизма, вместе с тем — это облик молодого человека с эпикурейскими наклонностями, своим вольным поведением бросающего вызов ханжеской морали двора и высшего света. Обе эти черты романтического поэта присущи личности Пушкина и обе они еще усиливаются и концентрируются в том его облике, какой запечатлевается в глазах и памяти современников.
Таким образом, для легенды, возникающей вокруг Пушкина, характерна в той или иной мере связь с действительными биографическими фактами, которые часто извращались, гипертрофировались, «домысливались».
В напряженной общественной обстановке конца 10-х — начала 20-х годов Пушкин сразу после выхода из Лицея занял место среди революционно настроенной части петербургской молодежи и стал участником политической борьбы, происходившей внутри России. Его антиправительственные высказывания становятся широко известными в обществе, политические стихи распространяются в многочисленных списках, столпы русской реакции являются мишенями его метких эпиграмм. Декабристы и продекабристски настроенная часть молодежи признают Пушкина выразителем своего протеста. Возмущаясь официозными угодническими посвящениями Аракчееву, Вяземский пишет: «Пушкин при каждом таком бесчинстве должен крикнуть эпиграмму» (письмо А. И. Тургеневу 13 октября 1818 года).11 В то же время в среде умеренных либералов, друзей старшего поколения, его антиправительственная позиция расценивалась неодобрительно. А. И. Тургенева ужасает «вольнодумство площадное восемнадцатого столетия» (письмо Жуковскому 12 ноября 1817 года),12 антикрепостнические мотивы «Деревни» кажутся ему «преувеличениями» (письмо Вяземскому 26 августа 1819 года).13 Карамзин с раздражением пишет И. И. Дмитриеву о политических стихах, которые «написал и распустил Пушкин, служа под знаменем либералистов».14
Репутация и слава борца с самодержавием накладывает отпечаток и на слагавшуюся вокруг Пушкина легенду. Эта репутация вела к тому, что авторы «подпольных» антиправительственных стихов часто приписывали свои творения Пушкину, чтобы обеспечить им успех, быстрое распространение и усилить их агитационное воздействие. Вспоминая о своих связях с декабристами, Пушкин писал 10 июля 1826 года Вяземскому: «Все возмутительные рукописи ходили под моим именем» (XIII, 286).
упоминания о политических событиях и правительственных репрессиях в письмах Пушкина, выраженные чаще всего иносказательно («нюхайте гишпанского табаку и чихайте громче» — о революции в Испании, «август смотрит сентябрем» — о недоброжелательстве Александра I и др. (XIII, 21, 51),15 его восторженное отношение к греческой революции — все это рождает легенду о бегстве Пушкина в греческое войско: «Я слышал от верных людей, что он ускользнул к грекам», — сообщает М. П. Погодин в письме к В. Д. Корнильеву 11 августа 1821 года.16
Постоянная и неутолимая тоска по Петербургу, горячее желание вырваться из ссылки, «выкарабкаться» из «грязи молдавской» (письмо Вяземскому в марте 1820 года), «недели две побывать в этом пакостном Петербурге» (письмо 7 мая 1821 года А. И. Тургеневу — XIII, 60, 29) — настойчиво звучит почти во всех письмах Пушкина из ссылки. Легендарная биография претворяет желание поэта в якобы совершенный им поступок. Возникают разговоры о самовольных отлучках Пушкина из ссылки в Петербург (см. письмо П. А. Катенина к А. М. Колосовой 18 января 1824 года).17 Следы этих разговоров отразились в рапорте кишиневской городской полиции бессарабскому областному правительству по поводу взыскания с Пушкина 2000 рублей. В рапорте сообщается, что Пушкин «выехал до получения того указа в город Москву». Поэт в это время действительно был в отъезде, но не в Москве, а в Каменке, куда он уехал с разрешения Инзова.18
Пребывание на службе у Воронцова и командировка на борьбу с саранчой, которую Пушкин считал оскорбительной для себя и объяснял желанием Воронцова уколоть его самолюбие, вызвали новую легенду — о саранче. Эта легенда дошла до нас в рассказе чиновника Воронцова В. З. Писаренко, записанном в 50-х годах К. П. Зеленецким. Принадлежность стихотворения о саранче Пушкину не доказана,19 решительное сомнение вызывает факт присылки его Воронцову вместо официального рапорта, однако можно предположить, что память Писаренко сохранила нам либо язвительные стихи самого Пушкина, либо, что не менее вероятно, — стихи, приписанные Пушкину и явившиеся общественным резонансом на командировку поэта, т. е. элементом биографической легенды.
Возмущение самого Пушкина и прогрессивной общественности поручением Воронцова связано с отношением передовой молодежи эпохи к аракчеевской службе20 и со страстным стремлением Пушкина отстаивать свое право на независимость писателя.
Следствие по делу декабристов еще раз продемонстрировало тесную связь Пушкина с революционным движением. «В бумагах каждого из действовавших стихи твои», — писал Пушкину 10 апреля 1826 года Жуковский (XIII, 271). «Я был в связи почти со всеми и в переписке со многими из заговорщиков», — сообщал сам Пушкин 10 июля 1826 года Вяземскому (XIII, 286), опасаясь, что его могут привлечь к следствию. Эта «связь», зафиксированная неоднократно в материалах следствия, была хорошо известна в обществе и явилась источником проникших за границу слухов об активном участии Пушкина в восстании. 3 февраля 1826 года известный чешский просветитель Франтишек Челяковский пишет В. Камариту: «из России приходят печальные вести. В этом проклятом заговоре замешаны также знаменитые писатели Пушкин и Муравьев-Апостол. Первый — лучший стихотворец, второй — лучший прозаик. Без сомнения оба поплатятся головой».21
Слухи и разговоры о причастности Пушкина к обществу декабристов, дошедшие и до псковских помещиков, ссылка на жительство под надзор полиции, необычное, с точки зрения окрестных помещиков, поведение, выражавшееся в близости к простому народу, посещении ярмарок, интересе к народным песням — все это послужило основанием для новой легенды, возникшей на псковской почве. Распространялись слухи о том, что Пушкин «возбуждает крестьян к вольности». Из Петербурга был послан агент для «возможно тайного и обстоятельного исследования поведения известного стихотворца Пушкина». Проверка выяснила неосновательность слухов.22
Таковы фактические элементы биографии Пушкина, которые были основой восприятия современниками его общественного положения как опального поэта.
Наряду с укоренившейся за Пушкиным репутацией вольнодумца и мятежника развивалась и легенда о нем как человеке и поэте безрассудном и легкомысленном. Сам Пушкин в пору создания романтических поэм платил дань романтизму, приписывая себе легендарный биографический образ.
В письме к Бестужеву от 30 ноября 1825 года Пушкин пишет о своем стремлении к созданию «автолегенды»: «Кто писал о горцах в Пчеле? вот поэзия! не Якубович ли, герой моего воображенья? Когда я вру с женщинами, я их уверяю, что я с ним разбойничал на Кавказе, простреливал Грибоедова, хоронил Шереметева etc — в нем много, в самом деле, романтизма. Жаль, что я с ним не встретился в Кабарде — поэма моя была бы лучше» (XIII, 244). Облик Якубовича в письме Пушкина вписывается в галерею романтических персонажей с яркой внешностью, героев эффектных сюжетов, стоящих на котурнах романтической аффектации. В то же время это и рыцарь, бунтарь, борец за свободу.
Стремление Пушкина к созданию автолегенды правильно подметил И. Д. Якушкин, который писал, что в молодости Пушкин иногда «корчил лихача» и «рассказывал про себя самые отчаянные анекдоты, что, однако, не мешало ему в серьезные моменты быть глубоким и полным подлинного достоинства.23 О том, что юный поэт из удальства «прикидывался буяном, развратником, каким-то яростным вольнодумцем», писал также П. И. Бартенев.24
Темперамент Пушкина, его вызывающее озорство не отделялись от сути его личности. В переписке современников, даже друзей Пушкина, постоянны упоминания о его легкомыслии, бретерстве, любовных похождениях и гораздо меньше сведений об упорном труде, напряженных творческих поисках. А. И. Тургенев постоянно журит «повесу» Пушкина «за леность и нерадение о собственном образовании» (письма С. И. Тургеневу 11 июля 1817 года и В. А. Жуковскому 12 ноября 1817 года),25 Энгельгардт называет его «бездельником» (письмо А. М. Горчакову в январе 1818 года),26 Батюшков опасается, что Пушкин «промотает» свой талант и советует его «запереть в Геттинген и кормить года три молочным супом и логикою» (письмо А. И. Тургеневу 10 сентября 1818),27 Карамзин постоянно жалеет, что у автора «Кавказского пленника» «нет устройства и мира в душе, а в голове ни малейшего благоразумия» (письма И. И. Дмитриеву 25 сентября 1822 года и П. А. Вяземскому 13 июня 1822 года).28
Подлинный образ Пушкина-труженика воссоздают не письма и воспоминания его друзей, а его рукописи, документально фиксирующие упорный труд поэта над текстами своих произведений, его статьи и стихи, обнаруживающие глубину мысли и огромную осведомленность в вопросах литературы, философии, политики.
— моральным и политическим. В. И. Панаев, которому не нравилась «самонадеянность, решительный тон в суждениях и не очень похвальное поведение» Пушкина и его друзей, советовал «одной молодой опрометчивой женщине (С. Д. Пономаревой, — Ред.
) не знакомиться с ними»;29 Д. С. Бутурлин, отправляя своего семнадцатилетнего сына Михаила в Одессу, наказывал ему не общаться с «вольнодумцем» и «атеистом» Пушкиным.30
Одним из проявлений активных выступлений реакции против Пушкина была клевета, пущенная Ф. И. Толстым, о том, что поэт был высечен в тайной канцелярии. Пушкин прекрасно понимал общественное значение этой сплетни, распространявшейся, как он писал в письме к Вяземскому, для того, «чтобы смешить на мой счет чердак князя Шаховского». Слух о наказании Пушкина был распространен настолько широко, что фигурировал даже в доносе Каразина.
Легенда о легкомыслии романтического поэта, объективно направленная на снижение укоренившейся за Пушкиным репутации — вольнодумца и мятежника, стала в известной степени принадлежностью его политической биографии. Есть основания думать, что репутация ветренника и бретера, созданная современниками Пушкина, оказала известное влияние на отрицательное решение вопроса о принятии Пушкина в тайное общество (см. записки И. И. Пущина, И. Д. Якушкина и т. д.).
Если в Петербурге, Кишиневе, Одессе поэт еще мало задумывался над смыслом создаваемой вокруг его имени легенды, то во второй ссылке, в Михайловском, в обстановке постоянной слежки, Пушкин особенно ощущал необходимость охранения своей репутации. Именно зная о пристальном внимании общества и правительства, зная, как быстро распространяются слухи, как искажают они реальные факты, превращая их в сплетни, Пушкин тревожился о том, как может быть перетолкована его ссора с отцом (письмо к Жуковскому 29 ноября 1824 года — XIII, 124).
Анализ биографической легенды, окружавшей Пушкина с самого начала его творческого пути, показывает, что личность поэта во всем ее своеобразии не была осмыслена и понята современниками, так же как далеко не было осознано ими и историческое значение литературной дятельности Пушкина. В еще большей степени это относится ко второму периоду его жизни.
Новый этап в биографии Пушкина наступил с возвращением его из ссылки. «Прощение» Пушкина было жестом «великодушия» со стороны нового правительства по отношению к популярнейшему в стране поэту и стало началом сознательного построения официозной легенды о примирении поэта и царя, целью которой было стремление Николая I завоевать общественное мнение, настроенное против него после расправы над декабристами. С одной стороны, создается видимость беспрерывного потока царских милостей, оказываемых Пушкину (прощение, освобождение от цензуры, принятие на государственную службу, денежные субсидии, пожалование камер-юнкером и т. д.), с другой же стороны, усиливаются репрессии (полицейский надзор, двойная цензура, запрещение публикации «Бориса Годунова», следствия по поводу «Андрея Шенье» и «Гавриилиады», отказы в поездках за границу или в армию и т. д.).
Если Николаю I не удалось «направить перо и речи» Пушкина, как советовал Бенкендорф в 1827 году,31 то на общественное мнение политика царя оказала сильное воздействие. Многочисленные показания современников свидетельствуют о том, что радость по поводу «прощения» поэта и восхищение царскими «милостями» были действительно огромными. По словам графа Д. Н. Толстого, «прощение Пушкина и возвращение его из ссылки составляли самую крупную новость эпохи».32
«договора» с царем.
Хорошо разыгранная Николаем роль царя-реформатора, царя-патриота заставила Пушкина поверить в возможность демократических реформ. Надежды передовых дворянских кругов и самого Пушкина на реформаторскую деятельность Николая отразились в стихотворениях Пушкина «Стансы» (1826) и «Друзьям» (1828), которые были восприняты многими, даже близкими Пушкину людьми, как выражение лести царю. Так, например, один из друзей Пушкина, Н. М. Языков писал: «Стихи Пушкина „К друзьям“ — просто дрянь: этими стихами никого не выхвалишь, никому не польстишь».33
С другой стороны, для Пушкина после возвращения из ссылки характерно стремление противодействовать тому облику романтического поэта, который соответствовал ему в представлении современников. Пушкин отказывается от позы последовательного эпикурейца и «певца забав», свойственной ему в молодости. Кроме того, слава вольнолюбивого поэта, находящегося в оппозиции к правительству, являвшаяся другой частью романтической биографии, которую раньше Пушкин охотно поддерживал, теперь могла грозить ему новыми репрессиями. Имя Пушкина то и дело всплывало в политических процессах, которые возникали с самого начала царствования Николая I в среде вольнолюбивых разночинцев, демократической интеллигенции и офицерской молодежи, хранившей память о декабристах. По-прежнему в списках распространялись антиправительственные эпиграммы, которые приписывались Пушкину.
С этим связано резкое изменение линии поведения Пушкина. Он становится более сдержанным в политических высказываниях и осторожным в поступках. В агентурных донесениях сохранилось сведение об участии Пушкина в собрании литераторов, где пили за здоровье царя, обмакивая в вино стансы Пушкина; передавали, что Пушкин повез вдове Карамзина куплет, хором петый в честь царя.34
«Великодушие» царя, разговоры о котором всячески поддерживались официальными кругами, сдержанность в поведении поэта, столь непривычная для современников, помнивших его антиправительственные бравады, и, наконец, «Стансы» и «Друзьям» — все это было материалом, на котором строилась легенда. В обществе разнесся слух, что Пушкин написал «Стансы» экспромтом, узнав о своем прощении «в присутствии государя в кабинете его величества». Необходимо отметить, что в числе распространителей этого слуха был один из близких друзей Пушкина А. И. Тургенев.35
После получения Пушкиным в 1834 году унизительного для него придворного звания камер-юнкера, не соответствующего его возрасту и несовместимого с его общественной репутацией народного поэта, враги Пушкина пытались связать эту новую «милость» Николая с бытовавшей легендой.
В петербургских гостиных стали распространяться пасквильные стишки, обвинявшие поэта в малодушии и искательстве перед царем, появился сатирический рисунок — поэт целует ключ камергера. Пушкин тяжело переживал эту клевету, боясь, что она отвратит от него массового демократического читателя: «…он, дороживший своею славою, боялся, чтоб сие мнение не было принято публикою и не лишило его народности», — записал Н. М. Смирнов.36
И действительно, легенда о примирении с самодержавием способствовала охлаждению к Пушкину передовых демократических кругов. Еще в 1827 году один из участников политического кружка братьев Критских в ответ на предложение Михаила Критского избрать Пушкина председателем тайного общества возразил: «Пушкин ныне предался большому свету и думает более о модах и остреньких стишках, нежели о благе отечества».37 Пушкина они не знали. Поэтому Белинский навсегда сохранил мнение, что стоило Пушкину «написать только два-три верноподданнических стихотворения и надеть камер-юнкерскую ливрею, чтобы вдруг лишиться народной любви».38
Литературные враги Пушкина неоднократно использовали эту легенду в журнальной полемике. В 1830 году Полевой увидел в послании Пушкина Н. Б. Юсупову («К вельможе») низкопоклонство поэта и ответил на него пасквильным фельетоном «Утро в кабинете знатного барина». Еще более гнусными и оскорбительными были выпады Булгарина, который изображал Пушкина «тишком ползающим у ног сильных, чтобы позволили ему нарядиться в шитый кафтан» («Северная пчела», 1830, 11 марта, № 30).
Легенда о примирении Пушкина с правительством и об отношении его к Николаю как к мудрому правителю и своему благодетелю, возникшая после возвращения из ссылки и сопутствовавшая поэту до конца его дней, была, по выражению Л. П. Гроссмана, «одним из глубоких источников драмы поэта в последнее десятилетие его жизни».39
Легенду о примирении Пушкина с самодержавием дополняла родившаяся в предсмертные дни Пушкина легенда о христианском смирении поэта, о трогательном исполнении им христианского долга и восторженном изъявлении признательности монарху.
Фактическим основанием для легенды явилась записка от Николая, посланная умирающему Пушкину через доктора Арендта для прочтения. Содержание записки приводится в воспоминаниях Вяземского, А. И. Тургенева и Жуковского и с незначительными вариантами совпадает во всех источниках: обещание взять на себя заботу о семье Пушкина при условии исполнения им христианского долга. Молва современников дополнила эпизод с запиской несуществующими подробностями, изменяя и расцвечивая в устной передаче свидетельства о милостивых строках Николая, преображая его подчас в переписку между царем и Пушкиным; сообщалось, например, что записка Николая была ответом царя на письмо Пушкина, написанное сразу после ранения.40
атеиста-поэта к богу. Впоследствии эта легенда была закреплена в печати Жуковским.41
Смерть Пушкина вызвала исключительный по силе и широте отклик во всех слоях общества, явившийся в условиях николаевского режима настоящей демонстрацией. Несмотря на то что в печати о причинах и обстоятельствах болезни и смерти Пушкина ничего не говорилось, истинная причина была хорошо известна в России и за границей. Сила возмущения передовых кругов была настолько велика, что создалась легенда о «мстителе» за Пушкина. Этим мстителем назывался Мицкевич. Легенда дошла до нас в письме находившегося за границей А. А. Елагина к матери А. П. Елагиной: «Екатерина Афанасьевна (Протасова) привезла из Петербурга вот какую новость: Дантесу велено выехать из России. Мицкевич прислал ему картель и писал, что считает себя обязанным драться с убийцею Пушкина, его первого друга; что если он не трус, то явится к нему в Париж. Письмо напечатано в иностранных журналах, и убийца уже едет в Париж. Перед глазами всей Европы нельзя было никоим образом отказаться от дуэли».42
Легенды, возникшие при жизни Пушкина, были зафиксированы некоторыми мемуаристами и оказали сильное влияние на последующую биографическую литературу. Особой живучестью обладали легенды о примирении Пушкина с самодержавием и о его религиозности перед смертью.
Сноски
11 Остафьевский архив, т. I. СПб., 1899, стр. 120.
12 Пушкин, Письма, т. I, Госиздат, M — Л., 1926, стр. 191.
13 Остафьевский архив, т. I. СПб., 1899, стр. 295—296.
14 Н. М. . Письма к И. И. Дмитриеву. СПб., 1866, стр. 287.
15 См. главу «Политические темы в письмах кишиневского периода» в кн.: Томашевский. Пушкин, 1, стр. 585—590.
16 Барсуков. Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. 1. СПб., 1888., стр. 109.
17 В. Боцяновский«Русская старина», 1893, апрель, стр. 182—183.
18 М. А. Цявловский. Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина, т. I, стр. 273.
19 См.: П. Г. . Дело о «саранче». В кн.: Пушкин. Временник, 2, стр. 275—289.
20 См. главу «Честь и служба» в книге М. В. Нечкиной «А. С. Грибоедов и декабристы» (Изд. АН СССР, М., 1951, стр. 259—295).
21 Пушкинские дни в Одессе. Сборник Новороссийского университета. Одесса, 1900, стр. 117. Челяковский перепутал декабриста С. И. Муравьева-Апостола и его отца — писателя И. М. Муравьева-Апостола, автора «Путешествия по Тавриде» (СПб., 1823).
22 Подробно см.: Б. Л. . Пушкин под тайным надзором. 3-е изд. Изд. «Атеней», Л., 1925, стр. 20—34.
23 И. Д. Якушкин. Из записок. В кн.: Пушкин в воспоминаниях и рассказах современников. Гослитиздат, Л., 1936, стр. 186.
24 Бартенев. Пушкин в Южной России. «Русский архив», 1866, № 8—9. стлб. 1170.
25 А. Н. Шебунин Пушкин, Письма, т. I, стр. 191.
26 Л. Н. Майков«Русская старина». 1899, сентябрь, стр. 520.
27 П. И. Бартенев. К. Н. Батюшков. Его письма и очерки жизни. «Русский архив», 1867, № 11, стлб. 1534—1535.
28 Н. М. . Письма к И. И. Дмитриеву. СПб., 1866, стр. 287. Ср.: Н. Барсуков. Письма Н. М. Карамзина к кн. П. А. Вяземскому (1810—1826). «Старина и новизна», 1897, кн. 1, стр. 131.
29 «Вестник Европы», 1867, сентябрь, стр. 265.
30 Бутурлин. Записки. «Русский архив», 1897, № 5, стр. 15.
31 Выписки из писем А. Х. Бенкендорфа к Николаю I о Пушкине. Изд. в переводе Ек. П. Шереметевой с предисловием и примечаниями Николая Барсукова. СПб., 1903, стр. 5.
32 «Русский архив», 1885, кн. 2, стр. 29.
33
34 Б. Л. Модзалевский. Пушкин под тайным надзором, стр. 70—71, 73, 76.
35 См. письмо А. И. Тургенева А. И. Михайловскому-Данилевскому 10 января 1828 г. «Русская старина», 1890, декабрь, стр. 747.
36 Смирнов. Из памятных заметок. «Русский архив», 1882, кн. 1, стр. 239.
37 М. К. Лемке. Тайное общество братьев Критских. (По данным архива Третьего Отделения). «Былое», 1906, июнь, стр. 46.
38, т. X, стр. 217 (Письмо к Н. В. Гоголю 15 июля н. с. 1847 года).
39 Л. П. Гроссман. Пушкин. Изд. «Молодая гвардия», М., 1958, стр. 301.
40 —109.
41 В. А. Жуковский. Последние минуты Пушкина. «Современник», 1837, т. 5, стр. I—XVIII.
42 «Русский архив», 1905, кн. 2, стр. 607.
|
«Слово о Пушкине» — сочинение
Вариант 1
“У самого синего моря, жили старик со старухой”, так начинается наше знакомство с удивительным миром сказок, когда мы ещё не умеем читать. С детства нам знакомо волшебное “Лукоморье”, с неведомыми дорожками и сказочными героями, истории о жизни которых мы внимательно слушаем и запоминаем. Удивительные сказки в стихах, переносят нас в чудесные царства, где мы узнаём имя волшебника, который дарит нам чудеса-это Александр Сергеевич Пушкин, великий русский поэт.
В школе мы знакомимся с искусством литературы, где почетное место занимает поэзия, неразрывно связанная с именем Пушкина. Его герои учат нас понимать, переживать, задумываться над вопросами жизни. Через произведения Александра Сергеевича, мы узнаём об истории России, бунте Пугачёва, трудной почтовой жизни в глубинке, временах Петра Великого, основании Петербурга, жизни Онегинского дворянства и восстании декабристов. Изучая поэзию Пушкина, нам открывается удивительная красота русской природы, бескрайняя мощь и сила Руси.
Произведения Пушкина раскрывают нам богатства русского языка, глубину и силу слова. Перед Пушкинским словом не могли устоять никакое преграды, самодержавие боялось его правдивых обличений, прогрессивное общество внимало его пламенным призывам, человечество с нетерпением ждало его новых творений. Мировое признание творчества Пушкина пришло позже, созданные им литературные традиции обогатили русскую культуры, подняли мир духовного развития на новую высоту.
Творчество Александра Сергеевича ‑это наследие мировой литературы, а о своих произведениях сам поэт оставил великие строки:
“Я памятник себе воздвиг нерукотворный,
К нему не зарастет народная тропа.”
Вариант 2
Нет в России такого человека, который бы не знал имя великого поэта и мыслителя Александра Сергеевича Пушкина. Все его произведения – это шедевры мировой литературы, которые так знакомы нам с самого раннего детства.
Еще будучи маленьким ребенком, моя любимая мама читала мне интересные сказки, такие как: «Сказка о царе Салтане», «Сказка о рыбаке и рыбке», «Сказка о попе и о работнике его Балде». А сказку «У Лукоморья дуб зеленый», я помню наизусть до сих пор.
У Александра Сергеевича всего семь сказок и каждая из них по-своему интересная, по-своему добрая, и по-своему поучительная. Благодаря этим трем качествам даже современные дети с большим интересом читают эти, любимые мною, сказки.
Сказки сказками, но я считаю, что стихи – вот настоящее призвание Пушкина. Поэт написал большое количество стихов (их более пятисот), но не один из них не похож на другой. Александр Сергеевич писал абсолютно обо всем: о любви, о свободе, о войне, о дружбе, о природе. Его стихи довольно простые, но в то же время они имеют очень глубокий смысл.
Каждый человек, читая произведения Пушкина, как бы мысленно переносится в те обстоятельства, которые описывает поэт в своих стихах. Он сам становится героем этого произведения и наблюдает это всё сам, воочию. Например, одно из моих самых любимых стихотворений Пушкина – «Признание». Мне оно безумно нравится.
Я вас люблю, — хоть я бешусь,
Хоть это труд и стыд напрасный,
И в этой глупости несчастной
У ваших ног я признаюсь!
«Мой Пушкин» – тема моего сочинения. Александр Сергеевич Пушкин – он один. Второго такого автора нет и уже не будет. Это по-настоящему великий человек. Это гений мировой литературы. Подражать ему будет крайне сложно, а повторить его совсем невозможно.
Сочинение на тему почему я люблю пушкина
Пушкин… Воспоминание об этом замечательном поэте связано с его стихами о любви и дружбе, чести и Родине, с образами Онегина и Татьяны, Маши и Гринева. На протяжении вот уже почти 200 лет люди обращаются к его поэзии, находя в ней отражение своих мыслей, чувств и переживаний. Я люблю поэзию Пушкина. Да ее и невозможно не любить. Самый строгий читатель найдет для себя в ней что-либо близкое, потому что она многогранна. Пушкин был не только великим поэтом, волшебником русского слова, это был человек, страстно отзывающийся на все живое, человек высокий и благородный. В многообразии лирических тем, озаряющих поэзию Пушкина, тема дружбы занимает столь значительное место, что поэта можно было бы назвать певцом этого благородного чувства. Во всей мировой литературе нет более яркого примера особого пристрастия именно к этой стороне человеческих отношений. Очевидно, истоки этого в самой натуре поэта, отзывчивой, умеющей раскрывать в каждом человеке лучшие свойства его души. У Пушкина было много друзей, и близких, и не очень. Очень широк диапазон его дружеских привязанностей — от простого внешнего приятельства до требовательной, бесстрашной и порой жертвенной дружбы. Пушкин братски любил и мечтательного Дельвига, и наивного Кюхельбекера, и остроумного Вяземского, и буйного Дениса Давыдова, и по-гражданина Рылеева, и простодушного Нащокина. Совершенно особое место среди друзей Пушкина занимает П. Чаадаев, который в юные годы был для поэта образцом высокого гражданского мужества и свободолюбия. Пушкиным написано много стихотворений, обращенных к Чаадаеву, проникнутых величайшим уважением, доверием и дружбой. Дружба с Чаадаевым была для Пушкина не просто житейской привязанностью, но прежде всего символом благородных, свободолюбивых идей. Это с особой силой сказалось в одном из ранних стихотворений — «К Чаадаеву» (1818). Это послание для последующих поколений стало памятником высокой дружбы, вдохновленной общностью политических идеалов. Пушкин любит и ценит своих друзей, не забывает о них и тогда, когда они находятся в беде, когда проявление сердечного внимания к ним грозит ему большими неприятностями. Пушкин на глазах жандармов бросается в объятия ссыльного Кюхельбекера. Узнав, что Муравьева едет в Сибирь к мужу, сосланному на каторгу, он шлет через нее друзьям-декабристам стихи, полные глубочайшей уверенности в правоте их героического дела. А на вопрос Николая, где был бы он 14 декабря, не колеблясь, отвечает: «С друзьями!». Среди лучших пушкинских друзей лицейской юности И. И. Пущин занимал особое место. Он не был поэтом, как Дельвиг или Кюхельбекер, его связывали с Пушкиным не только общелитературные интересы. Это был друг, которому Пушкин охотнее, чем другим, доверял волнения и тревоги своего юного сердца. Память о ночных разговорах с другом остается в сердце поэта на всю жизнь и придает особый тон их отношениям. Правда, виделись друзья после окончания лицея очень редко и мало, но оба они всегда ждали встречи. Когда Пушкин узнал о разгроме восстания декабристов, он очень тяжело пережил эту весть. В Сибирь посылает он стихи Пущину: Мой первый друг, мой друг бесценный! И я судьбу благословил, Когда мой дом уединенный, Печальным снегом занесенный, Твой колокольчик огласил. Молю святое провиденье: Да голос мой душе твоей Дарует то же утешенье, Да озарит он заточенъе Лучом лицейских ясных дней! Всего десять строк! Но как много сказано в них! Сколько пережитого и выстраданного в этих до предела сжатых словах! Каждая строка полна глубокого смысла. Это была настоящая дружба, благородная и верная. Дружба — одна из основных тем пушкинской лирики на всех этапах его творческого пути. В стихотворении «19 октября» (1827) Пушкин вновь пишет друзьям-декабристам о своей верности, дружбе: «Бог помощь вам, друзья мои, и в бурях, и в житейском горе, в краю чужом, в пустынном море, и в мрачных пропастях земли…». Но пожалуй, еще многообразнее раскрывается в пушкинской лирике тема любви. Любовь в творчестве Пушкина — это восторг перед духовной и физической красотой, это гимн возвышающему и облагораживающему человека чувству, это выражение безграничного уважения к женщине. Еще в 1818 году на одном из званых вечеров встретил Пушкин 19-летнюю Анну Петровну Керн. Ее сияющая красота и молодость привели в восторг молодого поэта. Прошли годы… Пушкин в ссылке. Рядом с Михайловским находилось имение помещицы Осиповой. Здесь поэт вновь встретился с Керн, такой же обаятельной, как и прежде. Пушкин подарил ей недавно напечатанную главу «Евгения Онегина», а между страниц вложил стихи, написанные для нее. Стихи, посвященные Анне Петровне («Я помню чудное мгновенье…»), — великий гимн высокому и светлому чувству. Это одна из вершин пушкинской лирики. Стихи пленяют не только чистотой и страстностью воплощенного в них чувства, но и гармоничностью. Любовь для поэта — источник жизни и радости. Стихотворение «Я вас любил» признано шедевром русской поэзии. На эти стихи написано более двадцати романсов. И пусть проходит время, имя Пушкина всегда будет жить в нашей памяти и пробуждать в нас лучшие чувства. Понравилось сочинение » Я люблю поэзию Пушкина, тогда жми кнопку Put this script tag to the of your page
Любимые строки лирики Пушкина – сочинение
Вариант 1
До поэзии ли сегодня в нашей стране, где все общество пытается найти ответы на традиционно русские вопросы: “Кто виноват?” и “Что делать?” До поэзии, доказала наша российская общественность, и в стране с невиданным размахом было отмечено 200-летие со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина.
Да, меняются формации, политические позиции, лидеры. Но целая эпоха античности обозначена гомеровской, а век ХIХ – пушкинским. Любовь Ромео и Джульетты, Татьяны и Евгения переживает века.
У каждого есть любимые строчки Пушкина. Для меня таковыми являются его стихи “К морю”, написанные в 1824 г.:
Прощай, свободная стихия!
В последний раз передо мной
Ты катишь волны голубые
И блещешь гордою красой.
Свобода прежде всего привлекает поэта. И в последующих строфах мотив свободы и силы, мощи морской стихии неоднократно звучит вновь. Поэт сравнивает с морем Байрона:
Он духом создан был твоим:
Как ты, могущ, глубок и мрачен,
Как ты, ничем не укротим.
Эту черту ничем неукротимой вольности, свободы поэт усиливает, говоря о своеволии моря. Поэт любит в нем
…И своенравные порывы!
Смиренный парус рыбарей,
Твоею прихотью хранимый,
Скользит отважно средь зыбей:
Но ты взыграл, неодолимый,
И стая тонет кораблей.
Образ моря здесь выступает уже как образ какого-то живого богатыря, и не случайно эпитет “неодолимый” поставлен в мужском роде.
Какие еще стороны привлекают поэта в море? Красота, в которой отражается для него его свобода, мощь. Образ моря – прекрасного, свободного, могучего – близок поэту, он наделяет море чертами живого существа. Поэт с ним, как с другом, делится своими думами и желаниями и находит в нем отклик:
Как я любил твои отзывы,
Глухие звуки, бездны глас
И тишину в вечерний час…
Тесно связаны с образом моря в этом стихотворении и размышления о двух великих могилах, как бы возникающих в поэтическом воображении автора при взгляде в туманную беспредельную даль. Одно имя названо:
…Один предмет в твоей пустыне
Мою бы душу поразил.
Одна скала, гробница славы…
Там погружались в хладный сон
Воспоминанья величавы:
Там угасал Наполеон.
Другой, не менее романтический образ появляется в следующих строках:
И вслед за ним, как бури шум,
Другой от нас умчался гений,
Другой властитель наших дум.
Это – Байрон, погибший на берегу Ионического моря в апреле 1824 г.
Две могилы великих людей, включенные поэтом в развернувшийся до масштаба безграничного океана образ моря, делают его не только живым, чувствующим, думающим.
Море и его жизнь как бы связываются с человечеством и его жизнью. Так углубляется и расширяется облик моря, приобретая величественные очертания…
Общий характер стихотворения грустный, как и должно быть, когда прощаешься с близким и любимым тобою существом.
Вот почему всякий раз, когда мне становится грустно, я открываю томик Пушкина, нахожу это стихотворение и еще раз перечитываю. И представляю Черное море, Крым, Гурзуф, ведь именно там родилось это стихотворение, посвященное стихии и так точно описывающее чувства человека охваченному созерцанием этой стихии.
Сочинение по поэме «Полтава»
Вариант 1
В поэме «Полтава», которая была написана великим русским поэтом А.С. Пушкиным, поднимается волновавшая каждого жителя России того времени тема исторической судьбы великого и могущественного государства.
В свое время «Полтава» не была по достоинству оценена современниками А.С. Пушкина. Причиной этому послужил необычный стиль написания этого произведения, к тому же подобных этому произведений не существовало, что послужило еще одной причиной для непопулярности этого произведения. Однако, несмотря ни на что, Пушкин был на самом деле восхищен своим произведением, именно поэтому его очень огорчал тот факт, что «Полтаву» не оценили по достоинству.
В поэме «Полтава» воспевались героизм и стойкость русского народа в нелегкой битве. Кроме прочего Пушкин в своем произведении восхвалял такую известную личность, как Петра l и проводит параллель между этим прекрасным правителем России и гетманом Украины Мазепой.
Основной темой «Полтавы» являлся героизм русской нации, способность русского народа во что бы то ни было отстоять свое государство и защитить Родину. Как считал Пушкин, Россия показала свою самостоятельность и твердую силу воли и духа, когда смогла противостоять хорошо обученному и сильному войску Карла XII. Центральным эпизодом «Полтавы» стал, как ни странно, Полтавский бой, в котором непосредственное участие принимал Петр l.
Так же Пушкин в своем произведении раскрыл тему общности народа, проживающего на территории России. Александр Сергеевич пытается донести до читателя то, насколько дружен и силён каждый человек вне зависимости от национальности, проживающий в России.
Тема судьбы человека, который не принимал прямого участия в войне, так же затронута А.С. Пушкиным. Эта тема раскрыта на примере Марии- возлюбленной Мазепе. Несмотря на все тяготы своей судьбы, лишения и проклятия, эта героиня находит свое собственное счастье, тем самым доказывая всем, что человек сам волен распоряжаться своей судьбой.
Эта реалистичная по своему содержанию поэма словно погружает читателей в обстановку времен Северной войны. Поэма написана в стиле украинских «дум», что придает ей еще большую выразительность и близость к народу.
Вариант 2
«Полтава» (1828) посвящена воспеванию славного исторического события — Полтавской битвы, знаменовавшей укрепление русского государства. У Пушкина это был первый опыт исторического произведения в стихах, основанного на специальном изучении исторических работ (например, «Истории Малой России» Д. Бантыша-Каменского и др.). В поэме соединяются две жанрово-стилевые линии: любовно-романтическая (Мазепа — Мария) и историко-эпическая (Петр — Мазепа — Карл XII).
Ведущей для Пушкина была тема Полтавской победы. Поэтому и произведение названо «Полтава», а не «Мазепа», как первоначально предполагалось. Тем не менее образ Мазепы Пушкина очень интересовал — и в плане политическом, и в плане историко-литературном (как полемика с поэмой Рылеева «Войнаровский»). По существовавшей литературной традиции Мазепа мог бы восприниматься как типичный романтический герой, не признающий над собою человеческого суда, ибо он выше «толпы». Но Пушкин, не подвергавший сомнению выводы официальной историографии и поставивший целью возвеличить Петра I, судит Мазепу как личность, противопоставившую себя родине и народу. В пушкинской поэме Мазепа и Петр даны как антиподы.
Мазепа одинок, Петр окружен единомышленниками. Мазепа думает прежде всего о себе, Петр воодушевлен идеей государства. В предисловии к первому изданию поэмы Пушкин писал, что некоторые писатели (имея в виду Рылеева) хотели сделать из Мазепы «героя свободы, нового Богдана Хмельницкого. История представляет его честолюбивым, закоренелым в коварстве и злодействах». Не меньшее значение имеет в системе образов противопоставление Петра и Карла XII, проявляющееся и в стилистической сфере. Сила и вдохновение Петра передаются с помощью коротких фраз, передающих энергию и стремительность героя «Полтавы»:
…Выходит Петр.
Его глаза Сияют.
Лик его ужасен.
Движенья быстры.
Он прекрасен,
Он весь, как божия гроза.
О Карле, «венчанном славой беспощадной», Пушкин пишет распространенными предложениями, создающими впечатление медлительности и даже какой-то неуверенности.
Существенно, что Пушкин в поэме провозглашает идею о единстве национальных и государственных интересов русского и украинского народов. Действие поэмы происходит на Украине. Естественно, что Пушкин стремится воссоздать национальный колорит и споем повествовании.
С этой целью он насыщает текст этнографическими деталями, воссоздает пленительные картины украинской Природы, вводит в поэму ряд украинизмов: хата, кат, рада и т. д. Правдивое, конкретно-историческое изображение Полтавской битвы и событий, ей предшествовавших, сочетается в поэме с явно романтическими чертами.
Резко выраженный конфликт сильных характеров, эффектные сцены столкновения Марии с матерью и ее безумие, некоторая загадочность персонажей — все эти романтические мотивы придавали повествованию о важнейших исторических событиях эмоциональную приподнятость и лирическую взволнованность.
Вариант 3
Литературное произведение “Полтава”, написанная великим русским поэтом Александром Сергеевичем Пушкиным в 1828 году посвящена одному из значимых событий в истории нашей страны.
В поэме описывается героизм русского солдата в труднейшем сражении молодой страны. По мнению автора, в этой битве петровская армия показала свою состоятельность, твердость характера, смогла на равных биться с лучшей армией Европы того времени и победить.
Пушкин в своем произведении яркими красками восхваляет личность молодого царя и проводит параллель между патриотом Петром Первым и гетманом Украины, предателем Мазепой.
Молодой царь находится в окружении единомышленников, чего нельзя сказать об украинском предателе. Мазепа увлечен идеей о собственной выгоде, Петр же думает о благе для государства.
Параллель между Карлом XII и Петром так же присутствует в произведении. Шведский король уверен в своей победе, он самолюбив, коварен и полон решимости, но сам никогда не пойдет в бой, чего не скажешь о будущем первом российском императоре. Тот среди солдат, он личным примером воодушевляет их идти на подвиг во славу России.
Пушкин пытается донести до читателя идею о том, что на поле боя важен каждый человек, каждое его действо. Он затрагивает и тематику судеб людей, которые не принимали непосредственного участия в Полтавской баталии. Яркий пример тому — возлюбленная Мазепы Мария. Вопреки различным тяготам судьбы, не смотря на лишения и проклятия, она находит свое женское счастье, доказывая читателю и самой себе, что человек сам волен строить и наслаждаться своим счастьем, своей судьбой.
К слову, “Полтава” не была оценена современниками поэта. Подобных произведений до этого в мире русской литературы не существовало, что послужило одной из главных причин тому. Однако, сам Пушкин восхищался своим творением и его огорчал факт того, что произведение не находит достойной оценки среди коллег по поэтическому цеху.
Поэма написана в необычном для XIX века стиле, что выделяет пушкинскую “Полтаву” на фоне остальных военных произведений первой трети позапрошлого века. Перечитывая ее вновь и вновь можно погрузить себя в самую гущу тех великих событий и прочувствовать торжество момента, когда Россия стала великой военной державой!
Вариант 4
Поэма посвящена исторической судьбе России, в частности, победе России над Швецией. И произошла она рядом со славным городом Полтавой, на Украине. Чтобы придать большую достоверность событиям, Пушкин специально употребляет многие украинские слова, описывает картины местной природы.
Первая тема, которую развивает Пушкин – тема судьбы России в мире, среди других европейских государств. Сможет ли Россия отстоять свою независимость и территориальную целостность? Как показала история, и не один раз – сможет, ещё как сможет.
Не зря говорил великий канцлер Германии Отто фон Бисмарк, что не стоит воевать с Россией. Стоит быть с ней в дружбе. Это актуально и в наше время. Но видимо, некоторые государственные деятели забыли этот наказ, и пытаются «подбить» другие страны на крестовый поход в Россию.
С какой гордостью и упоением поэт описывает сцены Полтавской битвы. Видно, что ему очень нравится Петр Первый. Он описывает его перед битвой «лик ужасен, движенья быстры, он прекрасен». Петр желает, как можно быстрее начать баталию.
Вот он вихрем проносится перед полками, полки отвечают троекратным «ура». И потом в конце битвы, когда победитель великодушен. Он подносит чарку шведскому королю Карлу XII, называет его своим учителем.
Вторая тема, которую развивает Пушкин в поэме – тема совместного проживания в многонациональном российском государстве. На примере Украины он показывает, что бывает, когда отдельные личности типа гетмана Мазепы пытаются при помощи войск иностранного государства тешить свои геополитические амбиции.
И это, увы, один в один повторяется на Украине в настоящее время. Их история так ничему и не научила. Есть и современный гетман Мазепа, и иностранные легионеры.
Третья тема – тема отдельного человека в истории, в частности, Марии. Она – натура сильная и страстная, борется за свою любовь. Эта борьба не принесла ей ничего, кроме разочарований и гибели. Мария тронулась умом.
Бунт маленького человека в поэме “Медный всадник”
Тема маленького человека поднималась в литературе различными авторами неоднократно. Великие писатели размышляли на эту тему. А. С. Пушкин рассматривает в своем произведении «Медный всадник» бунт маленького человека, а не просто его мысли. Этот бунт сопоставлен с бунтом природы – наводнением.
Человек и государство
Каждый человек – член общества. Он живет своей жизнью, имеет стремления, которые присущи каждому – иметь кров над головой, хлеб на столе, быть счастливым и делать счастливыми любимых людей. Каждый работает на той или иной работе. Так и Евгений – герой поэмы. Где-то работает, носит какую-то фамилию. Пушкину даже не интересно, кем именно – это еще раз доказывает, что Евгений – «маленький человек». Но из каждого такого маленького человека и складывается государство, его непрерывная работа, его нормальное функционирование. Поэтому роль маленького человека в обществе все-таки нельзя назвать ничтожной. Каждый делает свое дело и может рассчитывать на нормальные условия для жизни.
Евгений – собирательный образ жителей Петербурга. Он думает о насущных делах, его не волнуют «вечные темы», «государственные вопросы». Он хочет обеспечить себе нормальную жизнь, жениться, быть счастливым. Масштаб его мыслей ограничен собственным существованием. Поэтому он и называется «маленьким человеком». Он не умеет мыслить в масштабах государства, но ему это и не нужно. За государство должны думать правители. Но нельзя им забывать и о маленьком человеке.
Правители и маленький человек
Медный всадник стоит и смотрит величественно, свысока на город и государство, на миллионы таких маленьких людей. Правитель мыслит в масштабах страны, он не может думать о каждом таком маленьком человеке. Но кто же тогда позаботится об этом маленьком человеке? Ему приходится выживать в странных и иногда страшных условиях. Когда маленькие люди устают от такой жизни – они пытаются способ достучаться до правительства. Одним из таких способов и является бунт. Маленькие люди собираются вместе по всей стране и говорят государю о том, как сложно им живется. А если царь не слышит их, то им приходится идти на крайние меры. Но когда стихия выходит на тропу бунта не в силах ей противостоять никто – ни обычные люди, ни цари.
Бунт маленького человека и бунт стихии
В «Медном всаднике» бунт человека сопоставляется с бунтом стихии. Ее усмирили, заковали в гранитные оковы, Нева течет в них долгие годы, смирившись с судьбой. Но в один прекрасный момент она начинает «метаться, как больной», а потом и вовсе выходит из берегов, бунтуя против сложившейся системы. Так и множество маленьких людей, объединившись, могут стать стихией, неся в государство настоящий бунт. Пушкин во многом описал историю страны, описывая в «Медном всаднике» бунт Невы и размышления Евгения.
Правила написания текста
Вклад Александра Сергеевича как писателя, поэта и драматурга неоценим, а его талант безграничен. Он пробовал себя во всем и везде достигал успеха. Настроение в работах Пушкина связано с его жизнью, переживаниями в конкретный момент.
Структура работы
Сочинение на тему «Творчество Пушкина» в 7 классе следует начинать с определения основной идеи рассуждения, после чего составить план работы. Для его составления нужно задать себе вопросы, которые помогут раскрыть тему. Среди них могут быть следующие:
- Какие произведения А. С. Пушкина лучше всего знакомы?
- Что известно про писателя?
- Какие герои его книг известны?
- Какое отношение к нему?
При написании сочинения нужно излагать свои мысли лаконично и последовательно, что позволит читающему с легкостью понять написанное.
Размышляя над произведениями автора, нужно приводить примеры и представлять аргументы из его рассказов и стихотворений. После этого следует составить композицию сочинения. Она включает:
- введение;
- основную часть;
- заключение.
Составление композиции
Сочинение начинают с введения, где кратко прописывается главная идея. В основной части нужно полностью раскрыть тему эссе. Можно рассказать про творческие успехи Пушкина, какое они оказывают влияние на читателя, что востребовано в наши дни. В заключении подводят итоги эссе, а также пишут об актуальности темы в наше время.
Нужно проанализировать свои мысли и приступить к работе. Повествование сочинения должно быть понятным, а текст легко читаться и восприниматься. Если возникают затруднения, то всегда можно оставить одну часть композиции и перейти к другой, а после ее написания вернуться и дописать начатое. Работать нужно сначала в черновике, а после проверки и вычитки текста можно будет переписать в чистовик.