(1)На сломе отрочества, в преддверии юности меня постигло печальное открытие, ч…
(1)На сломе отрочества, в преддверии юности меня постигло печальное открытие, что я не имею точки опоры. (2)У меня нет ни способностей, ни хотя бы тяги к чему-либо, кроме чтения книг и футбола.
(3)В раннем детстве я обещал стать художником, но свежесть чистого, не обременённого знанием и предвзятостью восприятия недолго обманывала окружающих, да и меня самого. (4)Так, даже куда лучше, рисовали многие дети. (5)Страстность, с какой я предавался сперва игре в мушкетёров, потом коллекционированию папиросных коробок, марок и, наконец, бабочек, заставляла близких верить, что во мне аккумулирована не совсем обычная энергия. (6)Но шло время, и увлечения замирали одно за другим, не давая даже иллюзии каких-то успехов. (7)Ни одна моя коллекция не достигла уровня хотя бы рядовой маниакальности. (8)А потом была география и безумие географических карт, завесивших все стены комнаты. (9)Но теперь уже никто не считал, что я буду вторым Пржевальским или Миклухо-Маклаем. (10)Вскоре карты отправились туда же, где изгнивали коллекции бабочек, плесневели альбомы с марками, — в залавок на кухне. (11)А потом начались судорожные попытки увлечься химией, физикой, электротехникой и честно-горестные признания: не моё, не моё, не моё…
(12)И только когда я выходил на сыромятницкое футбольное поле, отделённое пропастью от остального мира, и трусцой направлялся в центр, на своё место, всё тягостное, обременяющее, висящее на мне, как вериги: мучительная неудовлетворённость собой; твёрдая уверенность, что мне не стать человеком своего времени — таким в нашей семье считали учёного, инженера, строителя; не покидающая ни на миг убеждённость, что окружающие люди лучше, умнее, талантливее, чище меня; оплошности, неловкости, оговорки, грубость с матерью, несправедливость к другу, боязнь вызова к доске на уроках математики, обиды на учителей, тоска о любимых книжных героях, с которыми никогда не встретиться в жизни, — всё это давящее, угнетающее развеивалось дымом, я становился пустым, лёгким и чистым.
(13)Мгновения, протекавшие от выхода на поле до первого удара по мячу, были для меня самыми лучшими из всего, что дарил футбол. (14)Я чувствовал себя способным взлететь, раствориться в пространстве. (15)Спорт наступал потом, а сейчас свершалось причащение светлой благодати мира. (16)Конечно, так было не всегда, когда-то я просто гонял мяч, упоённо и бездумно, до полного изнеможения, которое тоже было счастьем, ибо ты утолил жажду, взял от жизни всё, что мог. (17)Но в описываемую пору детство и отрочество миновали, начиналось самое грозное — юность. (18)Явления, вещи и обстоятельства утрачивали свой простой смысл и становились знаками какого-то другого, тайного бытия. (19)И сам я уже принадлежал не себе, не очевидности происходящего, а тому, что таилось за покровом…
(20)И вот однажды настал такой незабываемый день, когда наш тренер Жюль Вальдек обзвонил по телефону родителей своих избранников, чтобы узнать, как относятся они к «футбольной карьере» сына. (21)Не знаю, как отнеслись родители Чегодаева и Алексеева к непривычной французской учтивости тренера, но у меня дома звонок Вальдека был воспринят трагически.
(22)— Ты помнишь пророчество Леонардо да Винчи? — обратился ко мне отец, после того как мама разбитым голосом сообщила о звонке Вальдека.
(23)— Какое пророчество?
(24)— «Настанет время, — заговорил отец голосом пророка, — и люди будут бегать за куском свиной кожи, наполненной воздухом, с громкими криками и ругательствами».
(25)— Ругаться на поле запрещено, — машинально сказал я, потрясённый предвидением гения Ренессанса.
(26)— Не в этом дело, — сказал отец. (27)— Леонардо говорит о грядущем футболе как о пришествии Антихриста.
(28)— Мне уже сейчас кажется, — вставила мама, — что человечество делится на спартаковцев и динамовцев.
(29)— Что вы сказали Вальдеку? — спросил я.
(30)— Мы сказали, что не вмешиваемся в твои дела.
(31)— Вы только этим и занимаетесь. (32)Но вы хоть не обхамили его?
(33)— Я думала, что воспитываю человека будущего, учёного или инженера… — далёким, эпическим голосом начала мать.
(34)— Оказывается, я приняла все муки ради левого края или правого инсайда.
(35)— Я центрфорвард.
(36)— Что же ты сразу не сказал! — насмешливо воскликнул отец.
(37)— Тогда дело другое. (38)Миллионы миллионов лет жаждала твоя душа вырваться из мрака небытия, чтобы воплотиться в центрфорварда. (39)А тебе самому не страшно?
(40)— Нет. (41)Я всё равно ничего не умею.
(42)— Ты же отличник!
(43)— В этом весь и ужас. (44)Ребята, которые знают, кем будут, не отличники. (45)А отличники — я, Нина Демидова, Бамик — кем мы будем? (46)И кто мы есть?.. (47)У меня хоть футбол…
(48)— Тебе и семнадцати нет!..
(49)— Когда надо, вы говорите: здоровенный восемнадцатилетний оболтус… (50)Я чувствую себя человеком только на поле.
(51)— Бедный мальчик! — сказала мама. (52)— Бедный, бедный мальчик!
(53)— Слушай! — вскричал отец, осенённый внезапной идеей.
(54)— А почему бы тебе не попробовать писать? (55)У нас в роду все словесники. (56)Вдруг у тебя талант?
(57)— О чём мне написать? — спросил я, приободрённый последней фразой отца.
(58)— Боже мой, об этом не спрашивают! (59)Пиши о том, что тебя волнует. (60)О том же футболе.
(61)— Нет, — сказал я твёрдо. (62)— О футболе я не буду писать.
(63)— Тогда о том, что тебя не так волнует. (64)Чтоб ты мог спокойно подумать, поискать слова для изображения виденного и пережитого. (65)Ну, о какой-нибудь поездке, интересной встрече. (66)Вон Чехов взял и написал рассказ о чернильнице.
(67)— Я что-то не читал… (68)Ладно, попробую. (69)А если из этого ничего не выйдет?..
(70)— Что ж, — отец вздохнул, и я впервые увидел, что он старый человек, — тогда играй в футбол…
(71)Я никогда не обманывал родителей и старался написать как можно лучше о поездке нашего класса в Лосинку, но, видимо, ко мне не перешли гены моих родственников. (72)Отец прочёл моё произведение и не сказал ни слова… (73)Путь в школу Вальдека был открыт…
(По Ю. Нагибину)
Какие из высказываний не соответствуют содержанию текста? Укажите номера ответов.
- Герой рассказа с детства увлекался коллекционированием, рисованием, но очень быстро охладевал ко всему.
- В увлечении футболом самые прекрасные моменты герой переживал лишь тогда, когда он забивал несколько мячей.
- Родители Чегодаева и Алексеева восприняли учтивый разговор тренера с большим уважением.
- В классе, где учился герой, все отличники знали, кем они станут после окончания школы.
- Все родственники героя по отцовской линии были словесниками, поэтому отец предложил ему попробовать писать.
ЕГЭ по русскому языку. Сочинение по тексту Ю.М. Нагибина по проблеме сострадания.
Сочинение по тексту Ю.М. Нагибина (апрельский пробник 2021, вариант 1) по проблеме сострадания.
Кабинет-министр Волынский прошел через сущий ад, и, если бы даже его помиловали, это лишь на короткое время оттянуло бы его мучительный конец. (2)Он был разбит, истерзан, размолот и не мог жить. (3)Он с самого начала знал, что обречен, и ни добровольное признание, ни чистосердечное раскаяние, ни самое гнусное предательство, ни даже заступничество государыни – ничто не могло спасти его от неизбежной смерти. (4)Бирону, фавориту царицы, нужна была такая устрашающая публичная казнь, чтобы навсегда подавить решимость недовольных, парализовать страхом их волю. (5)Волынский смирился со своей участью и лишь молил в душе, чтобы поскорее наступил желанный конец. (6)Когда огласили приговор, он испытал не страх, а облегчение.
(7)С этим чувством и пошел на казнь. (8)Его окружала громадная толпа, которая с бессмысленным равнодушием рассматривала его окровавленное тело. (9)Всем было интересно посмотреть, как неприступный вельможа, прежде вселявший священный трепет, теперь низвергнут безжалостный судьбой в море бедствий и теперь превратился в обычного смертного – жалкого, слабого и ничтожного.
(10)Обведя гаснущим взглядом людей, Волынский вдруг оступился о знакомые черты. (11)Он в тот же миг узнал Василия Тредиаковского, которого с поразившей всех жестокостью наказал только за то, что поэт осмелился перечить его приказу. (12)Он вспомнил окровавленное тело Тредиаковского, вспомнил его жалобные крики и беспомощные стоны, и только теперь понял, какую невыносимую боль причинил этому безвинному человеку. (13)Что ж, зато теперь этот оскорбленный и униженный любимец муз сможет сполна насладиться муками своего жестокого истязателя. (14)Смотри, несчастный бумагомарака, как палач затянет веревку на моей шее, распотешь свою душеньку, порадуйся позорной смерти своего ненавистного обидчика… (15)Волынский с презрением отвернулся, но что-то заставило его еще раз оглянуться на застывшего Тредиаковского. (16)«Господи!» — против воли вырвалось из самого сердца бывшего фаворита. (17)Из бездушной людской массы на него смотрели человеческие глаза, полные жалости и сострадания. (18)И Волынский, тяжело дыша, ободряюще улыбнулся Тредиаковскому.
(19)Казалось, тот начал что-то быстро жевать, его круглое лицо заходило ходуном. (20)«Да он плачет!» — осенило Волынского, и сердце этого человека засочилось. (21)Он был близок к тому, чтобы понять на исходе жизни что-то очень большое и важное, к чему никогда не подступала его жестокая и целенаправленная душа, охваченная жаром властолюбия. (22)Но не успел: по знаку палача на него накинулись подручные и стали сдирать кафтан. (23)Он уже не увидел, как рванулся к плахе Тредиаковский, что-то крича перекошенным ртом, как испуганно раздалась толпа, как кто-то схватил поэта, заломил ему руки и потащил прочь с места казни. (По Ю. Нагибину)
Нередко нам причиняют обиды, больно ранят душу, и в ответ хочется сделать недругу во сто крат больнее. Сердце жаждет отмщения. Далеко не каждый может простить, а тем более пожалеть своего врага, когда он попал в беду. Но искреннее сострадание очищает душу. Ю. Нагибин поднимает проблему милосердия.
В центре внимания писателя находится страшное событие – жестокая казнь кабинет-министра Волынского, на которой присутствует и поэт Тредиаковский. Когда-то и его по приказу всесильного фаворита подвергли наказанию. И вот теперь обиженный может насладиться муками обидчика, испытать злорадство, что они поменялись местами. Но этого не произошло: «любимец муз» испытывает жалость к истерзанному, замученному палачом Волынскому. Тредиаковский человечен, ему больно, и он даже пытается помешать казни, рванувшись к плахе. Этот пример помогает понять, что истинное сострадание проявляется не только в том, что творится в душе, но и в поступках.
Для сравнения Ю. Нагибин показывает реакцию Волынского на поразившую его жалость в глазах человека, которого когда-то так же терзали по его воле. И в последние минуты жизни вчерашний баловень судьбы испытывает озарение, что-то человеческое наконец-то проснулось в его каменной душе. Ему открылись неведомые до сих пор чувства обычных людей – жалость и милосердие. Писатель обращает внимание читателей, что Волынский, жаждавший власти и относившийся к другим с позиций силы, испытав неимоверную боль и унижение, внезапно стал понимать людей, не случайно он ободряюще улыбнулся плачущему по нему Тредиаковскому. Наверное, впервые он не хотел, чтобы другому человеку было больно. И это тоже проявление сострадания.
Ю. Нагибин считает, что милосердие не знает границ, оно способно простить и пожалеть врага, оказавшегося в беде.
Трудно не согласиться с автором в том, что проявление великодушия и сострадания по отношению к недругу – есть истинная человечность. Вспомним, как радовался смертельно раненный на дуэли Пушкин, что не убил своего противника. А ведь Дантес заслуживал наказания за низкие интриги, за порочащие честь поэта и его жены ухаживания за замужней женщиной, за грязные сплетни. Но, как писал Пушкин, «гений и злодейство – две вещи несовместные». Поэтому он и произнёс: «Странно, я думал, что мне доставит удовольствие его убить, но я чувствую теперь, что нет…».
Таким образом, вместе с Ю. Нагибиным мы закономерно приходим к выводу, что не следует копить в себе обиду и жажду мщения. Надо проявлять «милость к падшим», сочувствие и сострадание.