Рассказ скряга читать полностью

Бабушка разбудила меня рано утром, и мы пошли на ближний увал по землянику. Огород наш упирался дальним пряслом в увал. Через жерди переваливались ветви берез, осин, сосен, одна черемушка катнула под городьбу ягоду, и та взошла прутиком, разрослась на меже среди крапивы и конопляника. Черемушку не срубали, и на ней птички вили гнезда.

Деревня еще тихо спала. Ставни на окнах были закрыты, не топились еще печи, и пастух не выгонял неповоротливых коров за поскотину, на приречный луг.

А по лугу стелился туман, и была от него мокра трава, никли долу цветы куриной слепоты, ромашки приморщили белые ресницы на желтых зрачках.

Енисей тоже был в тумане, скалы на другом берегу, будто подкуренные густым дымом снизу, отдаленно проступали вершинами в поднебесье и словно плыли встречь течению реки.

Неслышная днем, вдруг обнаружила себя Фокинская речка, рассекающая село напополам. Тихо пробежавши мимо кладбища, она начинала гуркотать, плескаться и картаво наговаривать на перекатах. И чем дальше, тем смелей и говорливей делалась, измученная скотом, ребятишками и всяким другим народом, речка: из нее брали воду на поливку гряд, в баню, на питье, на варево и парево, бродили по ней, валили в нее всякий хлам, а она как-то умела и резвость, и светлость свою сберечь.

Вот и наговаривает, наговаривает сама с собой, довольная тем, что пока ее не мутят и не баламутят. Но говор ее внезапно оборвался — прибежала речка к Енисею, споткнулась о его большую воду и, как слишком уж расшумевшееся дитя, пристыженно смолкла. Тонкой волосинкой вплеталась речка в крутые, седоватые валы Енисея, и голос ее сливался с тысячами других речных голосов, и, капля по капле накопив силу, грозно гремела река на порогах, пробивая путь к студеному морю, и растягивал Енисей светлую ниточку деревенской незатейливой речки на многие тысячи верст, и как бы живою жилой деревня наша всегда была соединена с огромной землей.

Кто-то собирался плыть в город и сколачивал салик на Енисее. Звук топора возникал на берегу, проносился поверх, минуя спящее село, ударялся о каменные обрывы увалов и, повторившись под ними, рассыпался многоэхо по распадкам.

Сначала бабушка, а за нею я пролезли меж мокрых от росы жердей и пошли по распадку вверх на увалы. Весной по этому распадку рокотал ручей, гнал талый снег, лесной хлам и камни в наш огород, но летом утихомирился, и бурный его пугь обозначился до блеска промытым камешником.

В распадке уютно дремал туман, и было так тихо, что мы боялись кашлянуть. Бабушка держала меня за руку и все крепче, крепче сжимала ее, будто боялась, что я могу вдруг исчезнуть, провалиться в эту волокнисто-белую тишину. А я боязливо прижимался к ней, к моей живой и теплой бабушке. Под ногами шуршала мелкая ершистая травка. В ней желтели шляпки маслят и краснели рыхлые сыроежки.

Местами мы пригибались, чтобы пролезть под наклонившу- юся сосенку, по кустам переплетались камнеломки, повилика, дедушкины кудри. Мы запугивались в нитках цветов, и тогда из белых чашечек выливались мне за воротник и на голову студеные капли.

Я вздрагивал, ежился, облизывал горьковатые капли с губ, бабушка вытирала мою стриженую голову ладонью или краешком платка и с улыбкой подбадривала, уверяя, что от росы да от дождя люди растут большие-пребольшие.

Туман все плотнее прижимался к земле, волокнистой куделею затянуло село, огороды и палисадники, оставшиеся внизу. Енисей словно бы набух молочной пеною, берега и сам он заснули, успокоились под непроглядной, шум не пропускающей мякотью. Даже на изгибах Фокинской речки появились белые зачесы, видно сделалось, какая она вилючая.

Но светом и теплом все шире разливающегося утра тоньше и тоньше раскатывало туманы, скручивало их валами в распадках, загоняло в потайную дрему тайги.

Топор на Енисее перестал стучать. И тут же залилась, гнусаво запела на улицах березовая пастушья дуда, откликнулись ей со двора коровы, брякнули боталами, сделался слышен скрип ворот. Коровы брели но улицам села, за поскотину, то появляясь в разрывах тумана, то исчезая в нем. Тень Енисея раз-другой обнаружила себя.

Тихо умирали над рекой туманы.

А в распадках и в тайге они будут стоять до высокого солнца, которое хотя еще и не обозначило себя и было за далью гор, где стойко держались снежные беляки, ночами насылающие холод и эти вот густые туманы, что украдчиво ползли к нашему селу в сонное предутрие, но с первыми звуками, с пробуждением людей убирались в лога, ущелья, провалы речек, обращались студеными каплями и питали собой листья, травы, птах, зверушек и все живое, цветущее на земле.

Мы пробили головами устоявшийся в распадке туман и, плывя вверх, брели по нему, будто по мягкой, податливой воде, медленно и бесшумно. Вот туман по грудь нам, по пояс, до колен, и вдруг навстречу из-за дальних увалов полоснуло ярким светом, празднично заискрилось, заиграло в лапках пихтача, на камнях, на валежинах, на упругих шляпках молодых маслят, в каждой травинке и былинке.

Над моей головой встрепенулась птичка, стряхнула горсть искорок и пропела звонким, чистым голосом, как будто она и не спала, будто все время была начеку: «Тить-тить-ти- ти-ррри…».

— Что это, баба?

— Это Зорькина песня.

— Как?

— Зорькина песня. Птичка зорька утро встречает, всех птиц об этом оповещает.

И правда, на голос зорьки — зорянки, ответило сразу несколько голосов — и пошло, и пошло! С неба, с сосен, с берез — отовсюду сыпались на нас искры и такие же яркие, неуловимые, смешавшиеся в единый хор птичьи голоса. Их было много, и один звонче другого, и все-таки Зорькина песня, песня народившегося утра, слышалась яснее других. Зорька улавливала какие-то мгновения, отыскивала почти незаметные щели и вставляла туда свою сыпкую, нехитрую, но такую свежую, каждое утро обновляющуюся песню.

— Зорька поет! Зорька поет! — закричал и запрыгал я.

— Зорька поет, значит, утро идет! — пропела благостным голосом бабушка, и мы поспешили навстречу утру и солнцу, медленно поднимающемуся из-за увалов. Нас провожали и встречали птичьи голоса; нам низко кланялись, обомлевшие от росы и притихшие от песен, сосенки, ели, рябины, березы и боярки.

В росистой траве загорались от солнца красные огоньки земляники. Я наклонился, взял пальцами чугь шершавую, еще только с одного бока опаленную ягодку и осторожно опустил ее в туесок. Руки мои запахли лесом, травой и этой яркой зарею, разметавшейся по всему небу.

А птицы все так же громко и многоголосо славили утро, солнце, и Зорькина песня, песня пробуждающегося дня, вливалась в мое сердце и звучала, звучала, звучала…

Да и по сей день неумолчно звучит.

Авторов: 64388 Книг: 161150

блоги Общение и Флуд Поиск книг по неполным данным FAQ по созданию Java книг FAQ по созданию FB2 книг Сообщить о нерабочей книге Сообщить об ошибке на сайте Набираем библиотекарей       теги      рейтинг книг       добавить книгу      правообладателям    Поиск по сайту:



– Меня с поезда сбросили. — Мужчина схватился руками за голову и прикрыл на мгновение глазп

После ночного дежурства Татьяна устала так, что еле ноги передвигала. Морозы сменились оттепелью, каждый день шёл снег. Татьяна то и дело оскальзывалась, наступая на лёд под рыхлым мокрым месивом.

За ночь не удалось прилечь. То привезли мальчика с аппендицитом, то старушку с переломом шейки бедра. Как специально все ждали ночи, чтобы вызвать «скорую» и поехать в больницу. Татьяна шла и мечтала, как придёт домой и ляжет спать. Она смотрела себе под ноги, чтобы не упасть, и не заметила, как от стены дома отделился человек и встал у неё на пути. Татьяна остановилась и подняла голову.

Перед ней стоял мужчина лет сорока, похожий на бомжа или разбойника. Лицо в ссадинах, одежда мокрая, не опрятная, словно с чужого плеча. Татьяна сделала шаг в сторону, чтобы обойти мужчину. Сил бежать не было.

— Извините, не поможете мне? – вдруг заговорил мужчина.

Татьяна работала медсестрой, поэтому просьба о помощи действовали на неё как стоп-кран для поезда. Она остановилась.

— Я… — Мужчина схватился руками за голову и прикрыл на мгновение глаза. – Меня с поезда сбросили. Хорошо, что снега много намело. Удачно упал, не сломал ничего, синяками отделался.

— Пить надо меньше. – Татьяна предприняла попытку обойти мужчину.

— Подождите. Я не пил! Только чай. Мне что-то подсыпали в стакан. Потому что я сразу уснул. Меня обокрали, даже одежду сняли. Хорошо, не голого выкинули. И недалеко от вашей станции.

— Повезло. Вам в полицию и в больницу надо. Голова болит, тошнит? Сотрясение мозга, скорее всего, — сказала Татьяна и снова стала обходить мужчину, потому что он не двигался с места.

— Да в полиции я был уже. Поезд только через несколько часов будет. В отделении не хотелось ждать. Грабителей моих не найдут. Старик в купе со мной ехал. На профессора похож. В очках, с бородкой клинышком. А в полиции сказали, что, скорее всего, борода и очки фальшивые. И подельники у него должны били быть. Так что, можно сказать, легко отделался. Мне бы помыться и переодеться, промок весь. Я одежду верну.

— Ну вы даёте. А ключи от квартиры, где деньги лежат, вам не дать? – Возмутилась Татьяна на его просьбу.

— И вы туда же. Все шарахаются от меня. Господи, почему мне не верит никто? – Мужчина задрал голову и такими страдальческими глазами посмотрел в небо, что Татьяне стало его жалко. Она окинула мужчину придирчивым взглядом. Одет кое-как, а речь правильная, бомжи так не разговаривают.

– Хорошо. Пойдёмте ко мне, а то и, правда, простудитесь. Придумаю что-нибудь с одеждой.

— Спасибо. Вы очень добрая. Другие убегали от меня, даже не слушали. – Мужчина двинулся за Татьяной.

Она вошла в квартиру и опустилась на пуфик в прихожей. Ноги гудели от напряжения, глаза слипались.

— Идите в ванную, — Татьяна мотнула головой в сторону двери в узкой прихожей, — а я пока поищу одежду для вас. Как вас зовут?

— Михаил. – Мужчина нашел выключатель и закрылся в ванной. Вскоре из-за двери послышался звук льющейся воды.

Татьяна вздохнула. С мечтой об отдыхе пришлось расстаться. Брат давно живёт в Москве, но одежда кое-какая осталась. «Ничего, не обеднеет». Она собрала всё, что нужно и подошла к двери, постучала. Когда вода перестала шуметь, Татьяна сказала, что одежду положила на тумбочку в прихожей.

Она налила суп в тарелку и поставила в микроволновку греться. Села на стул и задумалась. Если мама сейчас придёт, то поймёт всё неправильно. А что ещё можно подумать, если Татьяна разогревает еду, а в ванной моется мужчина? «Господи, пусть маму что-нибудь задержит в магазине или у подруги», — взмолилась она про себя. Но Господь видно был занят более важными делами и не услышал её. В двери щёлкнул замок.

— Тань, ты уже дома? – крикнула мама, и Татьяна выглянула из кухни. – Ой, а я думала это ты в ванной, кричу тебе. А кто же тогда там моется? – и мама прищурила глаза, вглядываясь в дочь.

— Мам, не кричи. Мужчина от поезда отстал. Он сейчас приведёт себя в порядок и уйдёт. – Татьяна постаралась помягче объяснить.

— Это ему ты Лёшину одежду приготовила? А что случилось-то?

— Я же сказала, от поезда отстал. Ограбили его.

— Господи. И ты его домой притащила? А он, может, сам вор, или маньяк? Ты не подумала? Вовремя я домой пришла. Слушай, может в полицию позвонить? – Разволновалась мама.

— Мам, не говори ерунды. Был он в полиции. Днём поезда не ходят. Ремонтные работы на дороге. Помоется и уйдёт, – повторила Татьяна уже тише. 
Из ванной больше не доносился шум льющейся воды. Дверь открылась и закрылась снова. «Взял одежду», — догадалась Татьяна.

Мама села лицом к входу и стала ждать. Вскоре в кухню вошёл Михаил. Он поздоровался немного смущенно и виновато. Татьяна поняла, что он слышал их разговор.

— Ну-ка, покажись. И как такого сильного и здорового мужика обокрасть смогли средь бела дня? – спросила мама с подозрением.

— Извините, что вторгся к вам в дом. Ночным ехал к дочери на свадьбу в Москву. Мне в чай что-то подсыпали, я и вырубился. Меня обокрали, даже одежду сняли. Лохмотья какие-то надели и выбросили из поезда недалеко от вашей станции. Ни телефона, ни документов, ни денег. – Мужчина развёл руками.

— Вот оно что. А к нам-то вас как занесло? Мы вроде не у вокзала живём, – допрашивал мама.

— Мама! Дай человеку поесть. Что ты пристала с расспросами? – Возмутилась Татьяна. – Садитесь к столу, Михаил, я для вас суп разогрела.

— Татьяна, когда маленькая была, кошек и щенков на улице подбирала, а теперь мужчин сброшенных с поездов. – Но подвинулась, освободив место за столом.

— Ешьте, Михаил. Но будьте осторожны. Если вы моей маме понравитесь, живым отсюда не уёдёте. – В голосе Татьяны слышался неприкрытый сарказм.

— Потому что, дни и ночи на работе пропадаешь, а в больнице лежат старики да дети. Никакой личной жизни. Тебе уже тридцать скоро, замуж пора. Как я могу умереть, если ты не пристроена у меня?

— Мам, прекрати. Михаил подумает, что и правда женим его. Пошутила она, не переживайте. – Успокоила Татьяна Михаила.

— А ну вас, — мама махнула рукой и ушла в комнату.

— Серьёзная у вас мама. – Михаил отставил тарелку.

— Она нас с братом одна растила. Просто боится, что я одна с ребенком на руках останусь, как она.

— Понятно. А вы врач?

— Нет, медсестра. Ой, а как же вы без паспорта билет возьмёте, и денег у вас нет? – запереживала Татьяна.

— В полиции обещали помочь. Можно телефон? Я позвоню дочери, что на свадьбу не приеду. И другу.

— Сейчас. – Татьяна пошла в комнату.

– Мама, ты что делаешь? – Мама в этот момент высыпала из шкатулки драгоценности – золотое колечко и бижутерию.

— Тихо ты, – цыкнула мама. – А вдруг он, правда, вор? Отнесу-ка я это к тете Маше. – И мать пошла в прихожую. 
Татьяна не стала её останавливать. Бесполезно. Она всё равно сделает по-своему.

Таня положила на стол перед Михаилом телефон, а сама встала у окна. Михаил позвонил дочери, и по его лицу Татьяна поняла, что не очень-то дочь расстроилась, что отец не приедет на свадьбу. Потом позвонил кому-то ещё и спросил у Татьяны адрес дома.

— Ну вот, скоро за мной водитель приедет. Не нужно мне было ехать вообще. Жена не хотела с её новым мужем меня сталкивать. Это дочь пригласила. Так что зря я жизнью рисковал. – Михаил выглядел расстроенным.

— А кто вы, если за вами по звонку водитель приедет? – Удивилась Татьяна. 
Михаил начинал ей нравился. В одежде брата выглядел довольно прилично, хоть она и была ему тесновата.

— У нас с другом небольшая фирма по ремонту техники. Так, небольшой совместный бизнес. Друг отговорил на машине ехать, мол, Москву не знаешь, а на свадьбе выпьешь, то да сё. Вот и поехал поездом. Лучше бы самолётом. Вы не переживайте, потерпите меня ещё несколько часов и я уеду. – Он уговаривал то ли себя, то и Татьяну.

А Татьяна смотрела на Михаила и думала, что мама права. Вот приходила бы она домой с работы, а её бы встречал муж, ждали дети. И жизнь была бы наполнена смыслом. Ей почти тридцать, а она с мамой живёт. И никаких перспектив впереди. Был, правда, Леонид. Влюбилась, строила планы, дело к свадьбе шло. Однажды она раньше с работы пришла к нему, а он с её подругой в кровати. Потеряла и жениха и подругу.

— Вы добрая. У вас обязательно всё будет хорошо. – Сказал вдруг Михаил, прервав её раздумья. 
— А вы? Почему один? Вроде всё при вас. Даже бизнес есть.

— А..? Понял, на свадьбу один ехал. Да вы ещё умная. Как-то не сложилось. С женой развёлся. Не попалась такая добрая, как вы. Современные женщины очень расчётливы. Мужчины, впрочем, то же. Вы устали после дежурства, а я не дал вам отдохнуть. Извините. Свалился на вашу голову.

Они ещё долго разговаривали. На улице начало темнеть, когда на мобильник позвонили.

— Это мне. Саша, наверное, приехал. – Михаил извинился и взял Татьянин телефон.

«Сейчас уедет, и больше я никогда его не увижу. И снова потянутся скучные и однообразные дни».

— Ну вот. Машина стоит внизу. Спасибо вам большое. – Михаил положил телефон на стол и встал. — Я забил свой номер. Чтобы вы не ломали голову, я записал себя как Михаил с поезда. Догадываюсь, что не позвоните мне. – Он вопросительно посмотрел на Татьяну. — И всё же, если вам нужна будет помощь, всегда можете рассчитывать на меня. Ещё раз большое спасибо. Одежду верну, не сомневайтесь. Извинитесь за меня перед вашей мамой. Она, по-моему, подумала, что я вор. – Михаил смотрел грустными глазами, и Татьяна чуть не расплакалась. 
Случайный, чужой человек, а ей не хотелось, чтобы он уходил. Но кто она и кто он? Татьяна улыбнулась. – Больше не попадайте в такие ситуации.

— Нет. Теперь буду ездить только на машине или летать самолётами. Никаких поездов. – Михаил улыбнулся.

Татьяна смотрела, как в сгущающихся зимних сумерках Михаил вышел из подъезда, остановился у машины, нашел её окно и помахал рукой.

«Вот и всё. Завтра меня даже не вспомнит».

— Отпустила? – с порога спросила мама, когда вернулась.

— То ты ругалась, что в дом его привела, теперь спрашиваешь, зачем отпустила. – Татьяна старалась не показать маме, как расстроена.

— Он хороший человек. Это видно.

— А чего же ты бижутерию прятать побежала?

— Да дура старая потому что. – Вздохнула мама.

Прошло три недели. Наступил канун Нового Года. Татьяне уже казалось, что Михаил ей приснился. Как-то неправдоподобно выглядело всё спустя время. Дежурство в новогоднюю ночь обещало быть спокойным. В ординаторской стояла маленькая ёлка. Пациентов в стационаре осталось мало. Вряд ли кого «скорая» привезёт. Если что и случалось, то люди обращались в больницу на следующий день, когда праздник заканчивался. Можно выспаться спокойно.

— Ну что, Танечка, снова вместе дежурим? — Хирург Вересов улыбнулся и пристально посмотрел на Татьяну.  
Она догадывалась, что это не совпадение. Он специально так подстраивал, чтобы дежурить ночью вместе. Доктор слыл любителем молоденьких медсестёр, ни одной не пропускал. Поэтому она делала вид, что не догадывается о его чувствах.

— Вы здесь? Ой, там такое! — В ординаторскую влетала Людмила из приёмного отделения.

— Уже привезли кого-то? – Вересов надел маску, сунул в карман перчатки.

— Там Дед Мороз. Настоящий. С подарками! Рвётся к вам в отделение. Говорит, людей порадовать хочет. Пустить? – тараторила Людмила.

— Дед Мороз, говоришь? Ну что ж, почему бы и нет? Пойдёмте, Танечка, посмотрим, кто там такой добрый. – Вересов взял Татьяну под локоток и повёл к выходу.

Ещё из коридора они услышали громкий мужской голос в приёмном покое. В красной расшитой шубе, в шапке, с белой бородой и с большим мешком на плече Дед Мороз уговаривал пропустить его в стационар.

— Я спешил к вам из далекой Лапландии, а вы не пускаете меня. – Громко вещал он, и его голос показался Татьяне знакомым.

— А мне казалось, что Мороз в Устюге живёт. – Ухмыльнулся Вересов. – Ладно, только не сильно шумите. У нас больные всё-таки.

Дед Мороз заходил в палаты и вытаскивал из мешка мандарины и конфеты, щедрой рукой раскладывал на тумбочки. Старушки и старички светились от радости. Из терапии прибежала медсестра Алёна и попросила Деда Мороза зайти и в их отделение. Дед Мороз растерянно посмотрел на Татьяну.

— А Снегурочку я вам не отдам. Извини, дедушка. Со своей надо приходить. – Вересов взял Татьяну под руку.

Минут через пятнадцать Мороз вернулся в расстегнутой шубе, с бородой и шапкой в руках. Мешок тряпкой болтался на плече. Татьяна рассмеялась при виде его.

— Я знал, что вы дежурите, решил удивить вас, поднять настроение. Получилось? – Михаил с надеждой смотрел на Татьяну.

— Получилось. Старушки теперь долго не уснут. – Татьяна снова рассмеялась.

— Вижу, дежурить мне придётся сегодня одному. – Вересов демонстративно громко вздохнул. — Идите, Танечка, с Дедом Морозом. Если что, мне Людмила поможет. Наслаждайтесь жизнью.

Татьяну не надо было уговаривать. Через месяц она написала заявление об уходе и уехала в Питер к Михаилу. Мама была счастлива. «Дочку пристроила, теперь и умереть можно. Что я говорю? Дети же пойдут. Кто поможет, как не бабушка?» И она решила ещё пожить.

Почему-то всё плохое принято называть судьбой, а всё хорошее – случайной удачей. И одно без другого, как правило, не ходит.