Сказка про перекати поле

Александр МАТУСЕВИЧ, Нур-Султан

28.12.2021

О театральных буднях и перспективах развития «Культуре» рассказывает Галым Ахмедьяров, директор «Астана-оперы», для которой следующий театральный сезон станет юбилейным. Музыкальный центр в новой столице Казахстана Нур-Султане (тогда — Астане) был открыт в 2013 году.

— Какова стратегия «Астана-оперы» на ближайшую перспективу и на отдаленную?

— Первый президент Казахстана Нурсултан Назарбаев, по чьей инициативе и была создана «Астана-опера», с самого начала поставил перед нами главную задачу — наполнить этот храм искусств насыщенным творческим содержанием. Поэтому генеральная линия — активно из года в год работать над качественным пополнением репертуара, выдержавшим проверку временем. Следующий сезон будет для нас юбилейным. К своему первому десятилетию мы подошли с уже определенным багажом. В репертуаре театра тридцать восемь спектаклей. Осваиваем национальный, классический репертуар, а также новые для нас стили в искусстве.

Если говорить о долгосрочной перспективе, то «Астана-опера» стремится занять достойное место в международном культурном пространстве. В театре создана Международная оперная академия Astana Opera. Надеемся, что она станет стимулом для солистов оперной труппы, а также молодых певцов, дирижеров повышать квалификацию, профессиональное мастерство. Мы приглашаем на мастер-классы известных педагогов-репетиторов, в образовательную программу также включили обучение иностранным языкам. Цель академии состоит в укреплении имиджа «Астана-оперы» как центра культуры мирового уровня. Кроме того, у нас функционирует детская театральная студия, а также студия по обучению театральным ремеслам. В Камерном зале имени Куляш Байсеитовой несколько лет назад был запущен перспективный проект «Театр Piccolo», где исполняются оперы-буффа. В планы театра входит открытие филиалов «Астана-оперы» в ближайших к столице городах.

— В последние годы театр много сотрудничал с Италией и ставил итальянские оперы. Что дало это ему для развития?

— Италия — это родина оперы и балета, основу популярного классического репертуара составляют итальянские оперы. У нас очень молодой театр, поэтому мы стремимся освоить исконные традиции оперного искусства, подойти к самым истокам этого жанра. Италия, как и многие другие, — дружественная для нас страна, наш театр давно сотрудничает с выдающимся итальянским сценографом Эцио Фриджерио и обладательницей премии «Оскар» художником Франкой Скуарчапино, с прославленным режиссером Пьером Луиджи Пицци, замечательным дирижером Джузеппе Акуавива и многими другими профессионалами. На нашей сцене выступают знаменитые приглашенные оперные певцы, дирижеры из Италии, так происходит обмен опытом артистов. Кроме того, на гастроли в «Астана-оперу» приезжали такие знаменитые итальянские коллективы, как миланский «Ла Скала», неаполитанский «Сан-Карло», генуэзский «Карло Феличе». Италия — это целая веха развития оперного искусства, но, конечно, оперы этой страны составляют только лишь часть нашего репертуара.

— В Казахстане живет много русских и русскоязычных. Находит ли это отражение в деятельности вашего театра, ведь русская опера — это признанный бренд и кладезь мировой музыки?

— Наш репертуар украшает одна из самых знаменитых опер мира — «Евгений Онегин». Причем, постановка абсолютно уникальная. Мы пригласили востребованного итальянского постановщика Давиде Ливерморе, чей стиль отличается символизмом. Основным символом «Онегина» было древо жизни, хранящее все воспоминания главной героини. Грандиозность постановки также выражается в потрясающих сценографических эффектах, 3D-проекции показывают плывущие облака, качающиеся кроны деревьев, видения образов персонажей. Казахстанские художники по костюмам Софья Тасмагамбетова и Павел Драгунов создали красочные костюмы крестьян, роскошные костюмы гостей петербургского бала и праздника в доме Лариных, которые прекрасно передают стиль эпохи.

С этой оперой мы выступали на гастролях в Красноярске в 2019 году: российская публика очень высоко оценила исполнительский уровень наших артистов, отметила прекрасную работу хора и оркестра. В том же году мы принимали в Нур-Султане Красноярский оперный театр: российский коллектив представил оперу «Князь Игорь» и балет «Раймонда».

Кроме того, у нас очень богатый репертуар камерной музыки, есть развернутые программы, посвященные русскому романсу. Слушатели с большим удовольствием приходят на музыкальные вечера, посвященные творчеству Чайковского, Прокофьева, Мусоргского, Бородина, Римского-Корсакова, Свиридова.

Мы тесно работаем с российским посольством в Казахстане. Из последних совместных проектов — концерт, посвященный 220-летнему юбилею русского композитора Александра Варламова. Раз в два года мы проводим конкурс Дениса Мацуева Astana Piano Passion. На сцене нашего театра с успехом проходил Международный юношеский конкурс имени Чайковского.

Все жанры, представленные в театре, в том числе симфонический, балетный, включают музыку русских композиторов. В ближайшие планы театра входит постановка прекрасных русских опер — «Князя Игоря» и «Пиковой дамы».

— Каким вы видите место казахской оперы в репертуаре вашего театра?

— Мы формируем национальный репертуар из произведений, вошедших в золотой фонд казахской музыкальной культуры. Например, опера «Биржан и Сара» Мукана Тулебаева стала первой постановкой, которая прошла на нашей сцене (в 2013 году. — «Культура»). Для работы над ней мы приглашали друга нашего театра — петербургского режиссера Юрия Александрова, который начал сотрудничество с Казахстаном более двадцати лет назад.

Затем мы представили на суд столичной публики легендарную оперу «Абай» Ахмета Жубанова и Латыфа Хамиди. Задумка художественного совета театра заключалась в том, чтобы поставить эту оперу так, что она будет понятна и востребована во всем мире. Над созданием спектакля трудилась интернациональная команда. Для изготовления декораций и костюмов мы пригласили лучших художников современности. Опера нашла горячий отклик как в Казахстане, так и за рубежом. Она была исполнена на казахском языке в Италии, публика восторженно встретила спектакль, в итальянской прессе вышли рецензии, в которых авторы высоко оценили музыкальное и исполнительское искусство казахстанских артистов. Театр получил самую высокую награду за эту постановку — Государственную премию Казахстана.

Помимо опер «Биржан и Сара», «Абай» и «Кыз-Жибек» Евгения Брусиловского, недавно репертуар пополнила премьера оперы «Алпамыс» Еркегали Рахмадиева («Культура» писала об этой премьере — см. ссылку). В следующем году мы планируем поставить оперу Брусиловского «Ер Таргын».

— К сожалению, вне Казахстана пока мало знают о казахской опере. Насколько богато и разнообразно ее наследие, есть ли из чего выбирать театрам?

— Если в XVII–XIX веках новые оперы появлялись каждый год в европейских странах, то с ХХ века во всем мире наметился постепенный спад. Это наблюдается и в Казахстане, где оперная культура сравнительно молода. Со времени создания первой казахской оперы «Кыз-Жибек» (1934 год) написано около 50 произведений в этом жанре, а за годы независимости поставлено всего около десятка. При этом после премьеры не все продолжают сценическую жизнь. Репертуарными «долгожителями» оказались первые образцы казахской оперы — «Кыз-Жибек», «Абай» и «Биржан и Сара». Конечно, необходимо возрождать накопленное за девять десятилетий национальное оперное наследие. Большинство казахских опер были написаны в советское время и, конечно, при создании произведений на авторов оказал огромное влияние соцреализм. Сейчас пришло время переосмыслить эти сочинения и пополнять репертуар теми произведениями, которые прошли проверку временем. Понятно, что дополнять музыку невозможно, но нужно сделать так, чтобы произведение было актуально и востребовано не только сегодня, но и через многие десятилетия. В целом же в Казахстане оперный жанр переживает небывалый подъем: проводятся фестивали, действуют оперные центры, открываются новые театры, создаются новые постановки…

— Есть ли какое-то сотрудничество, взаимодействие между оперными театрами Казахстана?

— Коллеги приезжают выступать на нашей сцене из Шымкента, Алма-Аты, Караганды. Наша труппа соответственно, выступает с ответными гастролями. Кроме того, мы отдельно приглашаем артистов из других казахстанских оперных театров.

— Как обстоят дела с гастролями?

— Думаю, не только у нас, во всем мире сократилось количество поездок, но сейчас уже все постепенно возвращается к привычному для творческих людей ритму. За границей всегда стараемся представлять отечественные спектакли, чтобы у зарубежного зрителя сложилось впечатление о нашей стране, ее культуре. Исполняем и шедевры мирового классического искусства. Наш театр успешно выступал с оперными спектаклями в Италии, России, Узбекистане.

— Заказывает ли театр оперы современным композиторам?

— Мы получаем много опер от молодых композиторов, но большинство из них требует доработки для того, чтобы можно было представить их на главной сцене страны. Но уже есть хорошие результаты, подходящие, правда, больше для сцены нашего Камерного зала: например, детская сказка о птице Самрук на музыку нашего соотечественника Тлеугазы Бейсембека, которую полюбили маленькие зрители. Совсем скоро состоится премьера детской оперы «Канбак шал» на музыку Жолана Дастенова о приключениях Старика Перекати-Поле.

Мы ориентируем композиторов — начинать с малых форм, опер для детей, одноактных опер, чтобы в дальнейшем они могли приступить к реализации большой оперы, которую мы могли бы поставить на главной сцене.

— Каково место оперного искусства в сегодняшней культурной жизни казахстанцев?

— Постоянные аншлаги — лучший показатель того, что оперное искусство востребовано в нашей стране. Люди звонят в кассу, узнают, в каком спектакле будет участвовать их любимый исполнитель, на специализированных форумах в интернете постоянно обсуждают премьерные постановки. Чтобы пробудить такой интерес публики, мы приглашаем самых выдающихся постановщиков, знаменитых исполнителей, для оформления спектаклей привлекаем лучшие силы как из Казахстана, так и из-за рубежа. Цель руководства страны — создать культурную среду в столице: для этого строятся театры, открываются академии хореографии, музыки, университет искусств и многие другие учреждения культуры и искусства. 

Фотографии: пресс-служба Государственного театра оперы и балета «Астана-опера».

Эту женщину я не мог, не имел права забыть.

Нелегкая ее жизнь, чистая душа, характер, глубокий и добрый, наконец, то, как в полном одиночестве пережила она те страшные месяцы, которые стали для нее великим испытанием, — все это было мне известно, и я не забывал ее. Но потом отмеченные кровавыми боями последние годы войны, трудные походы по чужим землям, ранение, госпиталь, возвращение в разоренную врагами родную станицу, потеря близких, дорогих моему сердцу людей стерли, размыли в памяти образ этой женщины, и черты ее забылись, словно растаяли в белесой пелене утреннего тумана над захолодавшей осенней рекой…

Прошли годы… И вот однажды в древнем прикарпатском городе, куда я приехал по просьбе старого фронтового друга, мне вдруг вспомнилось все, что я знал о женщине, которую не смел забыть.

Получилось это так. Каждое утро, до восхода солнца, я выходил на прогулку: бродил по пустынным аллеям векового парка, медленно поднимался по крутому склону высокого холма, который местные жители именовали Княжьей горой. Там, на вершине холма, присев на железную скамью, я любовался старым городом. Озаренный желто-розовыми солнечными лучами, повитый легкой, призрачной дымкой, город являл собой живую картину человеческой жизни на протяжении семи веков; руины древних замков, полуразрушенные стены монастырей, украшенные позолотой иезуитские, бернардинские и доминиканские костелы, ветхие деревянные церквушки и мрачные соборы, островерхие, крытые красной черепицей дома и остатки тронутых мшистой прозеленью пороховых башен, узкие, кривые переулки и широкие площади, бронзовые статуи на гранитных постаментах, радужные фонтаны, парки и кладбища — запечатленные многими людскими поколениями памятники их жизни — вызывали молчаливое раздумье, мысли о вечном, неотвратимом течении времени…

Неподалеку от скамьи, на которой я обычно сидел, рос раскидистый клен, а у клена белела ноздреватая, источенная дождями каменная ниша. В нише стояло изваяние мадонны с младенцем на руках. И мадонна и пухлощекий ее младенец были ярко и грубо раскрашены масляной краской. На темноволосой голове мадонны красовался серый от пыли восковой венок, а у ног ее, на каменном карнизе, постоянно лежали свежие, обрызганные водой живые цветы: белые и алые гладиолусы, светло-голубые флоксы, несколько зеленых веток папоротника.

Цветы приносили двое дряхлых стариков — мужчина и женщина. На вершине Княжьей горы они появлялись раньше меня, клали цветы к подножию мадонны и, прижавшись друг к другу, подолгу стояли молча. Чаще всего я видел лишь их согбенные спины и низко опущенные седые головы. Какое горе согнуло этих бедно одетых людей, о чем они просили каменную мадонну кто знает? Может, они потеряли любимого сына или, скошенная неизлечимой болезнью, умирала их единственная дочь? А может, кто-то жестоко обидел беззащитных стариков, или остались они, никому не нужные, без кровли и без куска хлеба? Широким и глубоким, как море, бывает горе людское, и чаще всего остается оно немым…

Свершив свою безмолвную молитву, старики каждый день проходили мимо моей скамьи и ни разу на меня не взглянули. А я после их ухода долго смотрел на раскрашенную мадонну, и странные мысли одолевали меня.

«Тебя, женщину по имени Мария, люди назвали матерью божьей, — думал я. — Люди поверили, что ты, непорочная, родила им спасителя-бога, принесшего себя в жертву и распятого за людские грехи. И люди сложили в твою честь песнопения-молитвы и стали именовать тебя владычицей и госпожой, без искуса мужеска зачавшей, присноблаженной, невестой неневестной. Богородительница, царица небесная, приснодева, пречистая, источник живота родшая, богоизбранная, предстательница, заступница благодатная, богоневестная матерь — так называют тебя люди. Они построили тебе великолепные храмы, и самые великие художники мира украсили эти храмы твоим изображением. Голову твою и голову твоего младенца-сына окружили сияющим нимбом святости. Искусные златокузнецы и мастера-бриллиантщики одели тебя и сына драгоценными ризами икон. Лик твой, дева Мария, запечатлели на храмовых хоругвях, на бармах — царском оплечье, в священных книгах и гравюрах, и рыцари-крестоносцы и полководцы-воители, отправляясь на битву, преклоняли колени перед тобой. Именем твоим отцы-инквизиторы судили мужчин и женщин, именуя несчастных еретиками-отступниками и живьем сжигая их на кострах…»

В густых ветвях клена тенькала синица, пестрые дрозды носились среди пихт и сосен. Золотыми отсветами солнца переливался, мерцал внизу древний город. В небесной синеве плыли редкие белые облака.

Неподвижными, кукольными глазами смотрела мадонна на меня, на деревья, на город. У ее ног лежали оставленные стариками цветы, и от них струился еле уловимый, грустный, легкий запах увядания.

«За что, женщина, люди поклоняются тебе? — мысленно спрашивал я, всматриваясь в бледно-желтое лицо мадонны, в кукольные глаза ее. — Ведь ты никогда не жила на свете. Ты выдумана людьми. А если даже ты была, Мария, то что тобой свершено в жизни и чем заслужила ты поклонение? Если верить евангелистам, ты вышла замуж за плотника, неизвестно от кого родила сына и потеряла его, распятого на кресте. Смерть сына — тяжкое, неизбывное горе для матери. Но разве нет на земле матерей человеческих, испытавших более страшные удары судьбы, чем те, которые ниспосланы были тебе? Кто же измерит их горе? Кто исчислит все их утраты? Кто им воздаст за их неустанный труд, за любовь к людям и милосердие, за материнское терпение, за пролитые ими слезы, за все, что пережили они и свершили во имя жизни на любимой ими нелегкой земле?»

Так думал я, всматриваясь в раскрашенное лицо каменной девы Марии, ив этот миг вдруг вспомнил женщину, которую не смел, не имел права забыть. Однажды, в годы войны, наши пути с ней случайно пересеклись, и теперь, спустя много лет, я не могу не рассказать о ней людям…

***

В эту сентябрьскую ночь небо вздрагивало, билось в частой дрожи, багряно светилось, отражая полыхавшие внизу пожары, и не было на нем видно ни луны, ни звезд. Над глухо гудящей землей громыхали ближние и дальние пушечные залпы. Все вокруг было залито неверным, тусклым медно-красным светом, отовсюду слышалось зловещее урчание, и со всех сторон наползали невнятные, пугающие шумы…

Прижавшись к земле, Мария лежала в глубокой борозде. Над ней, едва различимая в смутном полумраке, шуршала, покачивала высохшими метелками густая чаща кукурузы. Кусая от страха губы, закрыв уши руками, Мария вытянулась в ложбине борозды. Ей хотелось втиснуться в затвердевшую, поросшую травой пахоту, укрыться землей, чтоб не видеть и не слышать того, что творилось сейчас на хуторе.

Она легла на живот, уткнулась лицом в сухую траву. Но долго лежать так ей было больно и неудобно — беременность давала о себе знать. Вдыхая горьковатый запах травы, она повернулась на бок, полежала немного, потом легла на спину. Вверху, оставляя огненный след, гудя и высвистывая, проносились реактивные снаряды, зелеными и красными стрелами пронзали небо трассирующие пули. Снизу, от хутора, тянулся тошнотворный, удушливый запах дыма и гари.

— Господи, — всхлипывая, шептала Мария, — пошли мне смерть, господи… Нет у меня больше сил… не могу я… пошли мне смерть, прошу тебя, боже…

Она поднялась, стала на колени, прислушалась. «Будь что будет, подумала она в отчаянии, — лучше помереть там, со всеми». Подождав немного, оглядываясь по сторонам, как затравленная волчица, и ничего не видя в алом, шевелящемся мраке, Мария поползла на край кукурузного поля. Отсюда, с вершины покатого, почти неприметного холма, хутор был хорошо виден. До него было километра полтора, не больше, и то, что увидела Мария, пронизало ее смертным холодом.

Все тридцать домов хутора горели. Колеблемые ветром косые языки пламени прорывались сквозь черные клубы дыма, вздымали к потревоженному небу густые россыпи огненных искр. По освещенной заревом пожара единственной хуторской улице неторопливо ходили немецкие солдаты с длинными пылающими факелами в руках. Они протягивали факелы к соломенным и камышовым крышам домов, сараев, курятников, не пропуская на своем пути ничего, даже самого завалящего катушка или собачьей конуры, и следом за ними вспыхивали новые космы огня, и к небу летели и летели красноватые искры.

Два сильных взрыва потрясли воздух. Они следовали один за другим на западной стороне хутора, и Мария поняла, что немцы взорвали новый кирпичный коровник, построенный колхозом перед самой войной.

Всех оставшихся в живых хуторян — их вместе с женщинами и детьми было человек сто — немцы выгнали из домов и собрали на открытом месте, за хутором, там, где летом был колхозный ток. На току, подвешенный на высоком столбе, раскачивался керосиновый фонарь. Его слабый, мигающий свет казался едва заметной точкой. Мария хорошо знала это место. Год тому назад, вскоре после начала войны, она вместе с женщинами из своей бригады ворошила на току зерно. Многие плакали, вспоминая ушедших на фронт мужей, братьев, детей. Но война им казалась далекой, и не знали они тогда, что ее кровавый вал докатится до их неприметного, малого, затерянного в холмистой степи хутора. И вот в эту страшную сентябрьскую ночь на их глазах догорал родной хутор, а сами они, окруженные автоматчиками, стояли на току, словно отара бессловесных овец на тырле, и не знали, что их ждет…

Сердце Марии колотилось, руки дрожали. Она вскочила, хотела кинуться туда, на ток, но страх остановил ее. Попятившись, она снова приникла к земле, впилась зубами в руки, чтобы заглушить рвущийся из груди истошный крик. Так Мария лежала долго, по-детски всхлипывая, задыхаясь от едкого, ползущего на холм дыма.

Хутор догорал. Стали стихать орудийные залпы. В потемневшем небе послышался ровный гул летящих куда-то тяжелых бомбардировщиков. Со стороны тока Мария услышала надрывный женский плач и короткие, злые выкрики немцев. Сопровождаемая солдатами-автоматчиками нестройная толпа хуторян медленно двинулась по проселочной дороге. Дорога пролегала вдоль кукурузного поля совсем близко, метрах в сорока.

Мария затаила дыхание, приникла грудью к земле. «Куда ж они их гонят? — билась в ее воспаленном мозгу лихорадочная мысль. — Неужто расстреливать будут? Там же малые дети, ни в чем не повинные женщины…» Широко открыв глаза, она смотрела на дорогу. Толпа хуторян брела мимо нее. Три женщины несли на руках грудных детей. Мария узнала их. Это были две ее соседки, молодые солдатки, мужья которых ушли на фронт перед самым приходом немцев, а третья — эвакуированная учительница, она родила дочку уже здесь, на хуторе. Дети повзрослее ковыляли по дороге, держась за подолы материнских юбок, и Мария узнала и матерей и детей… Неуклюже прошагал на своих самодельных костылях дядя Корней, ногу ему отняли еще в ту германскую войну. Поддерживая друг друга, шли двое ветхих стариков-вдовцов, дед Кузьма и дед Никита. Они каждое лето сторожили колхозную бахчу и не раз угощали Марию сочными, прохладными арбузами. Хуторяне шли тихо, и лишь только кто-нибудь из женщин начинал громко, навзрыд плакать, к ней тотчас же подходил немец в каске, ударами автомата сбивал ее с ног. Толпа останавливалась. Ухватив упавшую женщину за ворот, немец поднимал ее, быстро и сердито лопотал что-то, указывая рукой вперед…

Всматриваясь в странный светящийся полумрак, Мария узнавала почти всех хуторян. Они шли с корзинками, с ведрами, с мешками за плечами, шли, повинуясь коротким окрикам автоматчиков. Никто из них не говорил ни слова, в толпе слышался только плач детей. И лишь на вершине холма, когда колонна почему-то задержалась, раздался душераздирающий вопль:

— Сволочи! Пала-а-чи! Фашистские выродки! Не хочу я вашей Германии! Не буду вашей батрачкой, гады!

Мария узнала голос. Кричала пятнадцатилетняя Саня Зименкова, комсомолка, дочка ушедшего на фронт хуторского тракториста. До войны Саня училась в седьмом классе, проживала в школьном интернате в далеком районном центре, но школа уже год не работала, Саня приехала к матери и осталась на хуторе.

— Санечка, чего это ты? Замолчи, доченька! — запричитала мать. Прошу тебя, замолчи! Убьют они тебя, деточка моя!

— Не буду молчать! — еще громче крикнула Саня. — Пускай убивают, бандиты проклятые!

Мария услышала короткую автоматную очередь. Хрипло заголосили женщины. Лающими голосами закаркали немцы. Толпа хуторян стала удаляться и скрылась за вершиной холма.

На Марию навалился липкий, холодный страх. «Это Саню убили», молнией обожгла ее страшная догадка. Она подождала немного, прислушалась. Человеческих голосов нигде не было слышно, только где-то в отдалении глуховато постукивали пулеметы. За перелеском, восточное хутора, то здесь, то там вспыхивали осветительные ракеты. Они повисали в воздухе, освещая мертвым желтоватым светом изуродованную землю, а через две-три минуты, истекая огненными каплями, гасли. На востоке, в трех километрах от хутора, проходил передний край немецкой обороны. Вместе с другими хуторянами Мария была там: немцы гоняли жителей рыть окопы и ходы сообщения. Извилистой линией они вились по восточному склону холма. Уже много месяцев, страшась темноты, немцы по ночам освещали линию своей обороны ракетами, чтобы вовремя заметить цепи атакующих советских солдат. А советские пулеметчики — Мария не раз видела это трассирующими пулями расстреливали вражеские ракеты, рассекали их, и они, угасая, падали на землю. Так было и сейчас: со стороны советских окопов затрещали пулеметы, и зеленые черточки пуль устремились к одной ракете, ко второй, к третьей и погасили их…

«Может, Саня живая? — подумала Мария. Может, ее только ранили и она, бедненькая, лежит на дороге, истекает кровью?» Выйдя из гущины кукурузы, Мария осмотрелась. Вокруг — никого. По холму тянулся пустой затравевший проселок. Хутор почти догорел, лишь кое-где еще вспыхивало пламя, да над пепелищем мельтешили искры. Прижимаясь к меже на краю кукурузного поля, Мария поползла к тому месту, откуда, как ей казалось, она слышала крик Сани и выстрелы. Ползти было больно и трудно. На меже сбились согнанные ветрами жесткие кусты перекати-поля, они кололи коленки и локти, а Мария была босиком, в одном старом ситцевом платье. Так, раздетой, она минувшим утром, на рассвете, убежала с хутора и теперь проклинала себя за то, что не взяла пальто, платок и не надела чулки и туфли.

Ползла она медленно, полуживая от страха. Часто останавливалась, вслушивалась в глухие, утробные звуки дальней стрельбы и снова ползла. Ей казалось, что все вокруг гудит: и небо, и земля, и что где-то в самых недоступных глубинах земли тоже не прекращается это тяжкое, смертное гудение.

Саню она нашла там, где и думала. Девочка лежала, распростертая, в кювете, раскинув худые руки и неудобно подогнув под себя босую левую ногу. Еле различая в зыбком мраке ее тело, Мария прижалась к ней, щекой ощутила липкую влажность на теплом плече, приложила ухо к маленькой, острой груди. Сердце девочки билось неровно: то замирало, то колотилось в порывистых толчках. «Живая!» — подумала Мария.

Оглядевшись, она поднялась, взяла Саню на руки и побежала к спасительной кукурузе. Короткий путь показался ей бесконечным. Она спотыкалась, дышала хрипло, боясь, что вот сейчас уронит Саню, упадет и больше не поднимется. Уже ничего не видя, не понимая, что вокруг нее жестяным шелестом шумят сухие стебли кукурузы, Мария опустилась на колени и потеряла сознание…

Очнулась она от надрывного стона Сани. Девочка лежала под ней, захлебываясь от заполнившей рот крови. Кровь залила лицо Марии. Она вскочила, подолом платья протерла глаза, прилегла рядом с Саней, приникла к ней всем телом.

— Саня, деточка моя, — шептала Мария, давясь слезами, — открой глазки, дите мое бедное, сиротиночка моя… Открой свои глазоньки, промолви хоть одно словечко…

Дрожащими руками Мария оторвала кусок своего платья, приподняла Санину голову, стала вытирать клочком застиранного ситца рот и лицо девочки. Прикасалась к ней бережно, целовала солоноватый от крови лоб, теплые щеки, тонкие пальцы покорных, безжизненных рук.

В груди у Сани хрипело, хлюпало, клокотало. Поглаживая ладонью детские, с угловатыми колонками ноги девочки, Мария с ужасом почувствовала, как холодеют под ее рукой узкие ступни Сани.

— Прокинься, деточка, — стала молить она Саню. — Прокинься, голубочка… Не умирай, Санечка… Не оставляй меня одну… Это я с тобой, тетя Мария. Слышишь, деточка? Мы же с тобой только двое остались, только двое…

Над ними однообразно шелестела кукуруза. Утихли пушечные залпы. Потемнело небо, лишь где-то далеко, за лесом, еще содрогались красноватые отсветы пламени. Наступил тот предутренний час, когда убивающие друг друга тысячи людей — и те, кто, подобно серому смерчу, несся на восток, и те, кто грудью своей сдерживал движение смерча, уморились, устали корежить землю минами и снарядами и, одуревшие от грохота, дыма и копоти, прекратили страшную свою работу, чтобы отдышаться в окопах, отдохнуть немного и вновь начать трудную, кровавую жатву…

Саня умерла на рассвете. Как ни старалась Мария согреть смертельно раненную девочку своим телом, как ни прижималась к ней горячей своей грудью, как ни обнимала ее — ничего не помогло. Похолодели Санины руки и ноги, замолкло хриплое клокотание в горле, и вся она стала застывать.

Мария закрыла Сане чуть приоткрытые веки, сложила на груди исцарапанные, со следами крови и лиловых чернил на пальцах, одеревеневшие руки и молча села рядом с мертвой девочкой. Сейчас, в эти минуты, тяжкое, неутешное горе Марии — смерть мужа и малого сына, два дня назад повешенных немцами на старой хуторской яблоне, — как бы уплыло, заволоклось туманом, сникло перед лицом этой новой смерти, и Мария, пронзенная острой внезапной мыслью, поняла, что ее горе только невидимая миру капля в той страшной, широкой реке горя людского, черной, озаренной пожарами реке, которая, затапливая, руша берега, разливалась все шире и шире и все быстрее стремилась туда, на восток, отдаляя от Марии то, чем она жила на этом свете все свои недолгие двадцать девять лет…

Утро наступало медленно. Нехотя забрезжила бледная, размытая заря. Низко, с гортанным карканьем, над кукурузой пролетела стая ворон. Тронутые холодной росой, притихли, вяло обвисли влажные кукурузные метелки. Со стороны окопов доносились глуховатые винтовочные выстрелы и редкие пулеметные очереди.

Обхватив колени руками, Мария смотрела на мертвую Саню. Нос девочки уже заострился, лоб и щеки отливали матовой восковой желтизной. На отвисшем подбородке и на левой щеке засохли темные пятна крови. Прядка белесых волос прилипла к виску.

— Сейчас я обряжу тебя, бедная ты сиротиночка, — тихо проговорила Мария, — и личико твое обмою, и косички заплету, и ротик твой закрою… Трудно мне будет выкопать тебе могилку, дитя мое несчастное, нет у меня ни лопаты, ни ломика…

Марию бил озноб. Она зябко поводила плечами, шептала слова, не вникая в их смысл. Тронув рукой пожелтевшую руку Сани, сказала, словно обращалась к живой:

— Пальцы-то у тебя в чернилах, девчоночка… хоть школу вашу закрыли, а грамотной ты хотела быть… Учительницей быть хотела. Не довелось тебе выучиться…

На увядших космах пырея, который обильно покрыл междурядья неполотой кукурузы, лежала утренняя роса. Мария поднялась, омыла росой липкие грязные руки, оторвала от подола платья тряпицу и, увлажнив ее росой, стал отмывать от крови застывшее лицо Сани. Потом она осторожно подтянула тряпицей отвисший подбородок девочки, концы мокрой тряпицы подвязала на темени, стала поправлять ее светлую косу и вскрикнула от жгучего укола в палец. Высосала выступившую на пальце капельку крови. Осторожно перебрала растрепанную косичку умершей и нашла запрятанный в волосах значок с отогнувшейся острой застежкой.

Мария подержала значок на ладони. На его алой эмали блестел профиль Ленина. Мария заплакала.

— Вот, товарищ Ленин, — сказала она, давясь слезами, — вот чего сделали с людьми, с бедной Санечкой, со мною… Куда мне теперь податься, товарищ Ленин? Скажите, дайте мне ответ, Владимир Ильич, научите меня… Отец мой, и мать моя, и муж мой, и сыночек мой малый жизни лишились, и осталась я на белом свете одна…

Долго убивалась Мария, долго плакала, всхлипывая и причитая, потом упала ничком на пахоту, и ей показалось, что она летит куда-то вниз, в черную бездну. Над ней, будто короткий грозовой гром, со свистящим подвыванием совсем низко пронеслись самолеты-штурмовики. Мария очнулась. Алый значок она приколола к темному, затвердевшему от крови платьишку Сани, отошла немного и, опустившись на колени, стала рыть могилу.

В эту осень дождей было мало, поросшая сорняками пахота затвердела. Мария рыла по-собачьи, с трудом подгребая под себя сухую, комковатую землю. У нее заболели пальцы, у ногтей появились болючие, кровоточащие заусеницы. Она села, вытерла пот. Подумав, оторвала от подола еще одну длинную тряпицу, разделила на десять равных лент. Теперь ее застиранное, захлюстанное росой платье превратилось в лохмотья. Помогая себе зубами, Мария туго забинтовала и завязала пальцы. Ей нестерпимо хотелось пить, но воды не было. Она пожевала влажную траву, с отвращением выплюнула горький зеленоватый комок и снова стала копать, углубляя яму.

Подумав о том, что надо знать длину могилы, чтобы не копать лишнего, она подошла к Сане, четвертями измерила ее неподвижное, вытянутое тело. Получилось семь с половиной четвертей. Она отметила вдоль ямы девять. «Так, — подумала, — ей не будет тут тесно». Потом снова стала на колени, продолжая рыть могилу.

Где-то на западе послышался ровный, невнятный гул. Тяжкий гул нарастал. Мария легла, приложив ухо к земле. Земля глухо, утробно гудела. Мария поняла: по дороге вдоль хутора идут немецкие танки. Она видела их однажды, грузные, пышущие жаром громадины с черными крестами и чужими непонятными буквами на боках и на башнях. «Подавят они наших, — с тоской и страхом подумала Мария, — захоронятся в лесу, потом выскочат и начнут давить». Не успела она так подумать, как вдруг из-за леса загрохотали беспорядочные залпы пушек. Над головой Марии с воем, с диким, пронзительным шелестом стали проноситься снаряды. Они рвались в той стороне, откуда слышался грозный скрежет танков. Три снаряда разорвались где-то совсем близко, на кукурузном поле. Воздушная волна отбросила Марию и мертвую Саню к самой меже…

В ушах у Марии звенело. Глаза запорошило пылью. Бурая пыль облаком колебалась над кукурузой, застилая солнце. Тело Сани, такое же прямое и неподвижное, лежало неподалеку. Как видно, залпы советских пушек не смогли задержать движение танков, теперь они рычали у самого леса.

Мария подождала немного, протерла глаза, подошла к Сане, обобрала вокруг нее сбитые взрывами сухие кусты перекати-поля, взяла труп девочки на руки и понесла к недорытой могиле. Могилу рыла до самого подвечерья, вслушиваясь в отдаленную трескотню пулеметов, в редкие выстрелы пушек и разрывы мин. Руки у нее разламывались от усталости и боли, во рту пересохло, но роса давно сошла, и ей нечем было утолить жажду.

На закате солнца Мария подтащила тело Сани к могиле, опустила в яму ее босые ноги, поцеловала в лоб, оправила труп в глубине ямы. Плакать Мария уже не могла.

— Прощевай, деточка, — хрипло сказала она, — пусть земля тебе будет пухом…

Изорванное платье Марии было мокрым от пота. Солнце зашло, потянуло прохладой. Мария стала дрожать от озноба. С лихорадочной быстротой, чтобы успеть до темноты, она стала обрывать с кукурузных початок сухие, шуршащие листья и таскать их в борозду. Рук она уже почти не чувствовала, но продолжала рвать, надеясь на то, что в ворохе листьев сможет укрыться от ночного холода. Ей очень хотелось есть, но, кроме перезрелых, твердых, как камень, початков, вокруг ничего не было. С трудом разломив пополам длинный початок, она стала выгрызать на сломе жесткие зерна, раскусывала их, ворочала во рту, но они застревали в горле, вызывали кашель и тошноту.

Разбитая, обессиленная, она прилегла на ворох кукурузных листьев, стала умащиваться, укрываться с боков и сверху. Долго ворошила, перекладывала листья, охапку положила под голову, другую нагребла на себя, свернулась на боку, подтянув колени к самому подбородку, и затихла. Уснула она не сразу, долго всхлипывала, прерывисто дышала, на короткое время ее охватывало полузабытье, и она отдыхала. Только к полуночи вконец измаянную Марию охватил спасительный сон… В эти недолгие часы перед ней в отрывочных, то сладких, то горестных сновидениях промелькнула почти вся ее жизнь…

Ей снилось, что она летит по теплому весеннему воздуху над зелеными, испещренными темными межами полями и у самой дороги узнает свое поле, на котором стоит ее отец, не такой худой, заросший рыжеватой щетиной, каким он был, когда его расстреливали белогвардейцы, а совсем молодой и красивый. Ветер шевелит его кудрявые волосы, он машет рукой, зовет Марию к себе, а она улыбается и не хочет спускаться на землю, потому что ей приятно, не чувствуя веса своего тела, легкой птицей парить над землей, видеть голубой извив речушки, и вербы на берегах, и стога сена, и белые, будто игрушечные, домики хутора…

Потом, после какого-то темного, томительного провала, Мария вдруг увидела пламя. Она застонала во сне, подумав, что это горит хутор, но это было пламя пионерского костра на берегу речки, и вокруг костра танцевали мальчики и девочки в красных галстуках, и она сама, двенадцатилетняя Маша, тоже держала кого-то за руку, пела веселую песню, и ей было так радостно и хорошо, что она хотела обнять всех: и учителей, стоявших под вербой, и высокого, ладного пионервожатого Ваню, который позже, через шесть лет, стал ее мужем, и хуторских мальчишек и девчонок, здоровых, румяных, чисто одетых. Они все смеялись, пели, плясали, и все увидели, как на востоке, за речкой, за зелеными лугами, теплая, лучистая, загорается алая утренняя заря. Но оказалось, что это вовсе не заря, а огромный, прозрачный, охвативший полнеба значок, и оттуда, из алой зари, — все увидели — улыбается живой Ленин…

Ночной холод разбудил Марию. Она проснулась, всмотрелась в звездное небо, еще не понимая, где она и что с ней произошло, а когда то страшное, что она пережила, дошло до ее сознания и Мария поняла, что нет ни пионерского костра, ни учителей, ни мужа Ивана, а есть только дотла сгоревший хутор, убийства и смерть, она упала, зарыла лицо в холодные кукурузные листья и забилась в безудержном плаче.

Мария не знала, что за те два-три часа, пока она спала, вражеские танки прорвали за речкой слабую линию советской обороны, выбили советских солдат из окопов и, сопровождаемые пехотой и самоходной артиллерией, устремились на восток. Все более отдаленными и глухими стали пушечные залпы, а взрывы мин и пулеметные очереди уже не были слышны совсем. Только на дальней шоссейной дороге — она проходила севернее хутора, километрах в пятнадцати, — до слуха Марии едва доносилось невнятное урчание грузовиков, да изредка пролетали почти невидимые в темноте немецкие ночные бомбардировщики. Мария не знала и не могла знать, что здесь, на неубранном кукурузном поле, она осталась одна в глубоком немецком тылу, что фронт все дальше откатывается на восток, что все окрестные хутора по приказу немецкого командования сожжены дотла, а уцелевшее после зверских казней их население угнано в Германию. И не осталось в этих глухих местах ни одного живого человека, кроме нее, Марии…

Вздрагивая от рыданий, страшась темноты, Мария снова зарылась в листья и, согревшись, уснула. И снова ей снились разрозненные обрывки ее жизни: давние похороны матери, лунная ночь в майском лесу и жаркие объятия Ивана; веселая пора сенокоса, узкое займище по обе стороны речушки, дурманящий запах срезанных косами трав; то она видела себя одетой в белое платье восемнадцатилетней невестой и сладко замирала от первого на людях поцелуя милого и желанного своего Вани; то слышались ей громкие споры и ругань хуторских мужиков в тот памятный вечер, когда районный уполномоченный предложил всем вступить в колхоз; то мучилась она от свирепого зимнего холода и проклинала дырявый колхозный коровник, и председателя, который не хотел чинить крышу, и дойку коров, от которой у нее опухли руки…

Разбудило Марию стрекотание сорок. Она открыла глаза и, не шевелясь, смотрела на птиц. Две сороки сидели, покачиваясь, на чуть склоненных стеблях кукурузы и о чем-то разговаривали. Марию поразили тишина и эти живые птицы, которых она не видела уже три дня. Где-то очень далеко ухали пушки. Солнце осветило кукурузные метелки. Трава в междурядьях казалась серебряной от обильной росы. Разворошив листья, Мария села. Сороки тотчас же улетели.

Жажда и голод ослабили Марию. Она поднялась и тотчас почувствовала противную тошноту и головокружение. «Что делать? — подумала Мария. Куда идти?» Она вспомнила, что рядом с кукурузным полем колхозники сажали поздний картофель, свеклу и капусту. Все это осталось неубранным. «Пойду туда, — решила Мария, — иначе я помру». Затравленно оглядываясь, стараясь не касаться стеблей кукурузы, чтобы шелест сухих листьев не выдал ее, она медленно пошла к западной меже поля…

Небольшая, кареглазая, с едва заметными конопинками на носу, она шла, переваливаясь, полуголая, едва прикрытая оборванными, пожухшими от крови лохмотьями. В разметавшихся по плечам каштановых ее волосах топорщились кукурузные листья, ломкие стебельки полыни; полные, округлые икры маленьких босых ног были исцарапаны, покрыты ссадинами.

Выйдя на межу, она осмотрелась и, страшась встречи с немцами, поползла между рядами картофельной ботвы. Не поднимая головы, стала рукой подрывать куст картофеля. Израненные пальцы нестерпимо болели, но она все же вырыла две картофелины, потерла их между ладонями, чтобы очистить от комочков сухой земли, и стала с жадностью есть. Пресная мякоть картофеля не утолила голода, только вызвала острую резь в желудке.

Мария прилегла в борозде, закинула руки за голову, закрыла глаза. Изнывая от горя, она вспомнила все, чем жила эти годы и как осталась одна…

В гражданскую войну белогвардейский карательный отряд расстрелял ее отца-коммуниста. Марии было тогда семь лет, но она помнила, как четверо пожилых бородатых казаков подвели связанного отца к глинобитной стенке соседского сарая, расстреляли, бросили его тело в телегу, забросали навозом и вывезли в поле. Была ранняя весна, слежавшийся за зиму навоз струил призрачный парок, а тощие лошади долго не могли вытащить из грязи. После ухода белогвардейцев хуторяне привезли мертвого отца и похоронили на кладбище. Когда умерла мать, Марии было шестнадцать лет. Она осталась круглой сиротой, и за ней приглядывали соседи, родители Ивана. Они отремонтировали ее убогую халупку, помогли огородить двор вербовым плетнем. Иван был старше Марии на три года. Оба они смогли окончить только четыре класса начальной школы, потому что школа была далеко, в районном селе, да и по хозяйству надо было работать, чтобы добыть кусок хлеба. Иван и Мария были комсомольцами. Они в числе первых вступили в колхоз. Маленькая, ладная Мария давно нравилась Ивану, они часто гуляли в лесу, долгие вечера просиживали за хутором, на берегу мелководной речушки. Вскоре они поженились, а через год после свадьбы Мария родила сына, которого назвали Васей.

Высокий, сильный Иван души не чаял в своей жене. Таясь от хуторян, любил носить ее на руках, за маленький рост называл кнопочкой, а за смешные, едва заметные веснушки на переносице — конопулей. Проходили годы, но Иван не растерял своей любви. Он все больше привязывался к Марии, уважал ее за тихий, спокойный нрав, за скромность, за то, что в доме у них всегда было чисто и уютно. И Мария отвечала ему такой же любовью.

Тема — это то, о чем идет речь в произведении, основная проблема, поставленная  и  рассматриваемая автором в произведении, которая объединяет содержание в единое целое; это те типические явления и события реальной жизни, которые отражены в произведении. Созвучна ли тема основным вопросам своего времени? Связано ли с темой название? Каждое явление жизни — это отдельная тема; совокупность тем —  тематика  произведения. 

В учебной, справочной и даже научной литературе термин «тема» толкуется по-разному. «Одни понимают под темой жизненный материал, взятый для изображения. Другие — основную общественную проблему, поставленную в произведении», — пишет Г.Л. Абрамович, склоняясь ко второму толкованию, но не исключая и первого. В понятии темы в этом случае объединяются два совершенно разных значения. Более четко эти значения разграничены в Литературном энциклопедическом словаре**, что исключает, по крайней мере, смешение понятий. Иногда тема отождествляется даже с идеей произведения, причем начало подобной терминологической неоднозначности положил, очевидно, М. Горький: «Тема — это идея, которая зародилась в опыте автора, подсказывается ему жизнью, но гнездится во вместилище его впечатлений еще неоформленно».

Нам необходимо четко разграничить и сами термины «тема», «проблема», «идея», и — главное — стоящие за ними структурные уровни художественного содержания, избегая дублирования терминов. Такое разграничение было в свое время проведено Г.Н. Поспеловым  и  в настоящее время разделяется многими литературоведами. В соответствии с этой традицией под темой мы будем понимать объект  художественного  отражения, те жизненные характеры  и  ситуации (взаимоотношения характеров, а также взаимодействия человека с обществом в целом, с природой, бытом  и  т.п.), которые как бы переходят из реальной действительности в  художественное   произведение   и  образуютобъективную сторону его содержания.  Тематика  в таком понимании выступает как связующее звено между первичной реальностью  и  реальностью художественной, она как бы принадлежит сразу обоим мирам: реальному  и  художественному. При этом следует, разумеется, учитывать то обстоятельство, что действительные характеры  и  взаимоотношения характеров не копируются писателем «один к одному», а уже на этом этапе творчески преломляются: писатель выбирает из действительности наиболее, с его точки зрения, характерное, усиливает эту характерность  и  одновременно воплощает ее в единичном художественном образе. Так создаетсялитературный персонаж — вымышленная писателем личность со своим характером, то есть совокупностью индивидуальных устойчивых черт личности — социальных  и психологических.

Проблема — это та сторона жизни, которая особенно интересует писателя. Одна  и  та же проблема может послужить основой для постановки разных проблем (тема крепостного права — проблема внутренней несвободы крепостного, проблема взаимного развращения, уродования  и  крепостных,  и  крепостников, проблема социальной несправедливости…).  Проблематика  — перечень проблем, затронутых в  произведении . (Они могут носить дополнительный характер  и  подчиняться главной проблеме.) 

Под  проблематикой   художественного   произведения  в литературоведении принято понимать область осмысления, понимания писателем отраженной реальности. Это сфера, в которой проявляется авторская концепция мира  и  человека, где запечатлеваются размышления  и  переживания писателя, где тема рассматривается под определенным углом зрения. На уровне проблематики  читателю как бы предлагается диалог, подвергается обсуждению та или иная система ценностей, ставятся вопросы, приводятся  художественные  «аргументы» за  и  против той или иной жизненной мироориентации.  Проблематику  можно назвать центральной частью  художественного  содержания, потому что в ней, как правило,  и  заключено то, ради чего мы обращаемся к  произведению  — неповторимый авторский взгляд на мир. Естественно, что  проблематика  требует повышенной активности  и  от читателя: если тему он принимает как данность, то по поводу  проблематики  у него могут  и  должны возникать собственные соображения, согласие или несогласие, размышления  и  переживания, направляемые размышлениями  и переживаниями автора, но не целиком им тождественные. Выше, в первом разделе, мы обсуждали плодотворную идею М.М. Бахтина о специфическом познании  художественного  содержания как диалоге между автором  и  читателем; в наибольшей мере эта идея относится как раз к  проблематике   произведения .

В отличие от  тематики   проблематика  является субъективной стороной  художественного  содержания, поэтому в ней максимально проявляется авторская индивидуальность, самобытный авторский взгляд на мир или, как писал Л.Н. Толстой, «самобытное нравственное отношение автора к предмету»*. Число тем, которые предоставляет писателю объективная действительность, поневоле ограничено, поэтому не редкость, когда произведения совершенно разных авторов написаны на одну  и  ту же или сходную тему. Но нет двух крупных писателей,  произведения которых совпадали бы по своей  проблематике . Своеобразие  проблематики  — своего рода визитная карточка автора. Так, практически не было поэта, который в своем творчестве обошел бы тему поэзии, но как по-разному звучит у разных поэтов  проблематика , связанная с этой темой! Пушкин рассматривал поэзию как «служенье муз», поэта — как боговдохновенного пророка, подчеркивал величие поэта  и  его роль в деле национальной культуры. Лермонтов акцентировал гордое одиночество поэта в толпе, его непонятость  и  трагическую судьбу. Некрасов ставил вопрос о гражданственности поэтического творчества  и  общественной полезности деятельности поэта в «годину горя», резко выступая против теорий «чистого искусства». Для Блока поэзия была прежде всего истолковательницей  и  выразительницей мистических тайн бытия. Маяковский первым стал рассматривать поэзию как своего рода «производство», ставя вопрос «о месте поэта в рабочем строю». Как видим, при единстве темы  проблематика  у каждого из поэтов оказывается весьма индивидуальной  и  субъективной.

Центральная проблема произведения часто оказывается его организующим началом, пронизывающим все элементы художественной целостности. Во многих случаях произведения словесного искусства становятся многопроблемными,  и  эти проблемы далеко не всегда разрешаются в пределах произведения. А.П. Чехов справедливо писал, отдавая приоритет  проблематике  даже перед идеей: «Вы смешиваете два разных явления: решение вопроса  и  правильную постановку вопроса. Только второе обязательно для художника. В «Евгении Онегине» или «Анне Карениной» не решен ни один вопрос, но они вас вполне удовлетворяют, потому что все вопросы поставлены в них правильно» (Письмо А.С. Суворину от 27 октября 1888 г.)*.  Проблематика   произведения дает читателю возможность размышлять  и  переживать, а это, в сущности, главное, ради чего мы обращаемся к  художественной  литературе.

Типы  проблематики 

Вопросы типологии  художественной   проблематики  стали разрабатываться литературоведами довольно давно. Разграничение некоторых типов  проблематики   и  их подробное описание мы можем найти в работах Гегеля, Шиллера, Белинского, Чернышевского  и  других эстетиков  и  литературоведов XVIII-XIX вв. Однако системной научной разработке эта проблема подверглась только в XX в. Одной из первых плодотворных попыток разграничить типы  художественной   проблематики  была попытка М.М. Бахтина, который выделил романную  и  нероманную концепции действительности. В типологии М.М. Бахтина они различались прежде всего по тому, как подходит автор к пониманию  и  изображению человека*. Однако  и  та  и  другая группа оказывались внутренне неоднородными, что делало необходимым дальнейшую разработку типологии художественного содержания в направлении большей дифференциации типов. Дальше всех здесь пошел, вероятно, Г.Н. Поспелов, который выделил уже четыре типа  проблематики : «мифологическую», «национально-историческую», «нравоописательную» (иначе — «этологическую»)  и романную (в терминологии Г.Н. Поспелова — «романическую»)**. Эта типология, правда, не свободна от существенных недостатков (неточности терминологии, излишняя социологизация, произвольное  и  неправомерное связывание типов  проблематики  с литературными жанрами), однако на нее уже вполне можно опереться, чтобы идти дальше.

Мифологическая  проблематика 

Мифологическая  проблематика  — это «фантастико-генетическое осмысление» «тех или иных явлений природы или культуры»*; объяснение, которое дает автор  произведения  возникновению тех или иных явлений. Так, например, автор «Метаморфоз» Овидий дает, опираясь на фольклорную легенду, объяснение, откуда  и  каким образом появился на земле цветок нарцисс — в него, оказывается, был превращен юноша по имени Нарцисс, не любивший никого, кроме самого себя.

Мифологическая  проблематика  была очень развита на ранних стадиях литературы, а также в долитературном творчестве — фольклоре. Конечно, многие современные писатели просто используют мифологические модели для воплощения совсем иной (чаще всего философской)  проблематики  (например, рассказ Л. Андреева «Иуда Искариот», роман Булгакова «Мастер  и  Маргарита», пьесы Ж. Ануя), но  и  собственно мифотворчество актуально для литературы XX в. Прежде всего оно проявляется в таких важных для современного  художественного  мышления течениях, как научно-фантастическая литература  и  в особенности литература «фэнтези». Как пример научно-фантастического мифотворчества можно привести романы А. Кларка «Космическая одиссея 2001» и  К. Саймака «Заповедник гоблинов». В первом из них дается фантастическое объяснение возникновению разумной жизни на Земле: зародиться ей помогли высокоразвитые космические пришельцы; во втором фантастически осмысляются поверья о гоблинах, троллях, феях  и  т.п.: оказывается, «нечистая сила» — это наиболее древние обитатели Земли, населявшие ее еще миллиарды лет назад  и  теперь постепенно вымирающие. Примером мифологической  проблематики  в литературе «фэнтези» с успехом может служить трилогия Дж.Р.Р. Толкиена «Властелин колец».

Национальная  проблематика 

Следующий тип, выделенный Г.Н. Поспеловым, — проблемаитка национально-историческая. Создатели  произведений , в которых воплощался этот тип  проблематики , «интересовались в основном историческим становлением  и  судьбой целых народностей», «национальной судьбой».

Если учесть, что важнейшей проблемой в произведениях данного типа является проблема сущности национального характера — более глубинная, нежели проблема внешнего исторического бытия нации, народа, — то круг произведений, входящих в данный тип, придется существенно расширить. Наряду с национальными поэмами, отражающими складывание национальной государственности («Илиада» Гомера, «Слово о полку Игореве», «Витязь в тигровой шкуре» Ш. Руставели), с произведениями в новой литературе, вызванными к жизни моментами межгосударственных  и  внутринациональных конфликтов («Клеветникам России» Пушкина, «Хождение по мукам» А.Н. Толстого, «Василий Теркин» Твардовского  и  др.). существуют  и произведения, в которых проблемы национального характера, национальной самобытности (национального менталитета, как сказали бы сейчас) ставятся  и  решаются на совершенно «мирном», даже бытовом материале. К таким произведениям можно отнести стихотворение Тютчева «Умом Россию не понять…», цикл М.Е. Салтыкова-Щедрина «За рубежом», рассказы Лескова «Левша» и  «Железная воля», рассказы Чехова «Глупый француз», «Дочь Альбиона», «Перекати-поле»; «Русские сказки» Горького, «Балладу о русской игрушке»  и  «Балладу о печерском Муромце» Е. Евтушенко  и  т.п. В этой связи представляется также уместным несколько изменить сам термин, предложенный Г.Н. Поспеловым,  и  говорить не о «национально-исторической», а просто о национальной  проблематике .

Социокультурная  проблематика 

Следующим типом  проблематики , выделение которого имеет принципиальное для всей системы значение, является в типология Г.Н. Поспелова нравоописательная, или этологическая проблематика . «»Этологическая» литература заключает в себе «…» осмысление гражданско-нравственного уклада социальной жизни, состояния общества в отдельных его слоев». Само выделение данного типа, безусловно, обоснованно  и  очень полезно для практики анализа.

Итак, специфический аспект действительности, осмысляемый в системе социокультурной  проблематики , — устойчивые общественные отношения, условия  и  образ жизни той или иной части общества, сложившиеся в сфере массового, обыденного сознания мнения, привычки, организация быта  и  т.п. Основной признак социокультурной  проблематики  — акцент на устойчивые, сложившиеся, повторяющиеся черты бытия  и  сознания людей; здесь важна не динамика, а статика жизни. Второй существенный признак  произведений  с этой  проблематикой  — то, что в них осмысляются, как правило, такие свойства  и  качества, которые характерны для очень широкой группы людей, иначе говоря, осмысляется состояние среды, множества, а не индивидуальная неповторимость отдельной личности. Это не значит, впрочем, что здесь не могут появляться герои в той или иной мере исключительные, но исключительность их носит, так сказать, количественный характер: качества, присущие в принципе всем представителям данной среды, в характере героя возводятся в некую степень, гиперболизируются (таков, например, характер гоголевского Плюшкина, приобретающий временами гротескные очертания). Однако при этом герою никогда не свойственны такие качества, которых нет в массе, в людях той социальной среды, которую он представляет.

Социокультурный тип объединяет весьма широкую группу  произведений , конкретная направленность  проблематики  в них может быть различной. Писатели могут акцентировать в своих произведениях политический момент («История одного города» Щедрина, сатирические стихотворения Катулла, высмеивающие тогдашних правителей Рима, ода «Вольность» Радищева  и  др.); моральное состояние общества (средневековый «Роман о Розе», повесть Чулкова «Пригожая повариха», цикл очерков Щедрина «Помпадуры  и  помпадурши»); собственно социальные отношения различных слоев общества («Волк  и  ягненок» Крылова, «Ревизор» Гоголя, «Мещанское счастье» Помяловского); черты повседневного быта  и  культуры («Мертвые души» Гоголя, «Мелочи архиерейской жизни» Лескова, романы Золя).

Романная  проблематика 

Наконец, четвертый тип  проблематики , который Г.Н Поспелов называет «романической»  и  которую чаще называют романной, — это идейные интересы писателей к «»личностному» началу  и в себе самих,  и  в окружающем их обществе». В том, что важнейшая проблема романного мышления есть проблема личности, сходятся практически все исследователи этого типа проблематики . Еще одной важнейшей чертой романной  проблематики , отличающей ее прежде всего от  проблематики  социокультурной, является акцент не на статике, а на динамике, на различного рода изменениях — либо во внешнем положении человека, либо в его эмоциональном мире, либо в его «философии», точке зрения на действительность.

Два названных аспекта — интерес к личностному началу  и  акцент на динамике — наиболее общие, интегрирующие признаки романной  проблематики . Однако широта этих признаков такова, что они позволяют объединить в один тип весьма несхожие между собой  произведения  — такие, например, как «Эфиопику» Гелиодора  и  «Преступление  и  наказание» Достоевского, «Тристан  и Изольда»  и  «Мать» Горького  и  т.п. Тип романной  проблематики  оказывается, таким образом, гораздо более широким  и  расплывчатым в своем конкретном наполнении, чем любой другой из рассмотренных выше. А это  и  теоретически вызывает сомнения,  и  практически пользоваться такой типологией не очень удобно. Поэтому в сфере романной  проблематики  целесообразно и  необходимо выделять самостоятельные типы (или подтипы, дело не в термине). Основанием для такого деления будет служить различие в специфике осмысления изображенной действительности, особый проблемный подход к ней.

Действительно, если взять общий для всего романного содержания проблемный интерес — интерес к личности, к личностному началу, — то легко можно заметить, что личность сама по себе, так сказать, многоаспектна  и  писатели могут подходить к ее осмыслению с нескольких принципиально различных сторон. Их  произведения  тогда будут, естественно, сильно разниться по своей проблематике . Отсюда необходимость  и  возможность дальнейшего типологического членения романной  проблематики .

В истории литературы мы встречаемся по меньшей мере с двумя проблемными типами романного содержания. Исторически первым таким типом можно считать  проблематику , в которой писатели делали основной акцент на динамике внешних изменений в судьбе  и  положении личности. Идейный интерес писателей сосредоточивался на том, какие превратности выпадают на долю человека, как благоприятные  и  неблагоприятные случайности стремительно меняют его положение  и  как сам человек «держится» в этом потоке несущих его событий.  Произведения  с такого рода  проблематикой  часто называют авантюрными романами; сохраняя термин, мы будем называть этот подтип романной  проблематики  «авантюрным».

Истоки такого типа романов мы находим еще в фольклоре на самых ранних стадиях развития искусства слова: так, «Одиссея» Гомера, представляющая собой литературную обработку фольклорных источников, может быть отнесена по своей  проблематике  именно к этому типу. В так называемой «мифологии» разных народов также встречаются, хотя  и  не часто, сюжеты, воплощающие этот тип  проблематики ; наиболее известными примерами будут здесь, пожалуй, библейская легенда об Иосифе, проданном в рабство своими братьями, миф об Эдипе  и  его позднейшие интерпретации в древнегреческой трагедии, многие сюжеты «Тысячи  и  одной ночи» (в частности, знаменитые путешествия Синбада); наконец, многие русские «волшебные сказки», в которых герой «без роду без племени» отправляется искать счастья, попадает в различные переделки  и  в конце концов обычно получает в награду царскую дочь  и  становится царем. Во всех этих сюжетах, несомненно, присутствует важнейший признак романной  проблематики  — специфический интерес к личностному началу, поскольку героЙ здесь «освобожден» от фиксированного социального положения, от профессиональных, корпоративных  и  иных связей  и  выступает «сам по себе». К нему вполне применима характеристика, которую В.В. Кожинов дает Тилю Уленшпигелю — герою романа гораздо более позднего  и , естественно, более развитого: «Это обыкновенный смертный, опирающийся только на самого себя, на возможности единичного человеческого тела  и  духа»*  и , добавим, опирающийся еще на случай, на счастливый поворот объективной  и  не зависящей от человека судьбы. Спецификой романной  проблематики ранних стадий было именно пристальное внимание к судьбе личности, к ее «доле», «року».

Философская  проблематика 

Романной  проблематикой  завершается типология Г.Н. Поспелова. Однако думается, что четыре выделенных им типа  проблематики  не могут исчерпать всего проблемного многообразия литературы. По крайней мере еще один тип необходимо вводить в классификацию. Я имею в виду  произведения  с так называемой философской  проблематикой . Идейный интерес писателей в этом случае направлен на осмысление наиболее общих, универсальных закономерностей бытия общества  и  природы, как в онтологическом, так  и  в гносеологическом аспектах. Истоки этого типа опять-таки лежат довольно глубоко: мы находим их в притчах Ветхого  и  Нового завета, в «Сократических диалогах» Платона, в «Диалогах в царстве мертвых» Лукиана. Впоследствии этот тип, впрочем, нечасто появляется в литературе, но зато в XIX  и  особенноXX в. заметно активизируется. Здесь можно назвать такие произведения как «Брожу ли я вдоль улиц шумных…»  и «Пир во время чумы» Пушкина, «Изречение Мельхиседека» Батюшкова, «Природа — сфинкс…» Тютчева, некоторые «Стихотворения в прозе» Тургенева  и  О. Уайльда, «Слепых» Метерлинка, такие пьесы Шоу, как «Горько, но правда», «Простак с Нежданных островов», Брехта «Добрый человек из Сезуана»  и  многие другие произведения, написанные в основном в жанрах притчи, иносказания, «параболы», в том числе  и  значительную часть так называемой «научной фантастики», в частности, повести Р. Шекли или братьев Стругацких.

До сих пор  проблематика  этого рода не выделялась в самостоятельный тип, а причислялась к одному из уже существующих. Так, Г.Н. Поспелов относит подобные произведения к этологической группе, а М.М. Бахтин — к романной. Оба решения, по-видимому, неудачны, потому что существенно нарушают единство этологического или романного типов. В самом деле, философская коллизия (если автора интересует ее разрешение, а не изображение философских систем как таковых) вряд ли может рассматриваться как одна из разновидностей социокультурной проблематики . Здесь принципиально иная направленность писательских интересов: не уклад жизни той или иной социальной группы, а истина «в конечной инстанции». Поэтому можно смело говорить о принципиальных, типологических отличиях философской  проблематики  от социокультурной.

Что же касается романа, особенно в его идейно-нравственной разновидности, то здесь, по-видимому, точек соприкосновения больше — тот же поиск истины, «правда», концепции жизни выступают на первый план. Но есть  и  существенные отличия, касающиеся опять же наиболее принципиальных признаков романной  проблематики . Первое состоит в том, что если идейно-нравственную проблематику  интересует, может быть, не столько сама истина, сколько процесс личностного поиска истины, то философская  проблематика  берет те или иные точки зрения на мир практически безразлично к их носителям. Если для идейно-нравственной  проблематики  характерно личностное переживание человеком своей жизненной позиции, то философская проблематика  «озабочена» прежде всего логической  и  фактической доказательностью своих итоговых выводов. Таким образом, основная проблема романного мышления — проблема личности — практически не ставится в философском типе  проблематики ; если идейно-нравственная  проблематика  демонстрирует непосредственнейшую, теснейшую связь человека  и  «идеи», то философская связывает их лишь в конечном итоге, а иногда такая связь осуществляется  и  вовсе за пределами  произведения  — на уровне взаимосвязей «автор-произведение»  и  «произведение-читатель».

Из сказанного легко можно сделать вывод  и  о втором принципиальном отличии романной  и  философской  проблематики : последнюю почти не интересует динамика, акцент делается на статике. Для идейно-нравственной  проблематики  важен процесс формирования  и  изменения идейно-нравственных основ человеческой личности, характера; философская  проблематика занята установлением, «констатированием» существующих устойчивых закономерностей.

***********************

 Проблематика  многих конкретных  произведений  часто выступает в своем типологически чистом виде. Так, если мы говорим, что в мифе о Прометее проявляется мифологическая проблематика , в «Полтаве» Пушкина — национальная, в «Герое нашего времени» — идейно-нравственная, в «Истории одного города» Щедрина — социокультурная  и  т.д., то имеется в виду, что другие типы  проблематики  не играют в содержании этих  произведений  существенной роли.  И  таких  произведений , в которых в относительной чистоте воплощается какой-то один тип  проблематики , в литературе довольно много. Но часто встречаются  и  такие произведения, в которых сочетаются два, реже три или четыре проблемных типа. Так, идейно-нравственная  и  социокультурная  проблематика  сочетаются в романах Диккенса, Бальзака, в «Евгении Онегине» Пушкина, в драмах Островского, в «Господах Головлевых» Щедрина, в рассказах Чехова. Любопытное  и  не частое сочетание национальной  и  идейно-нравственной  проблематики  мы встречаем в поэме Пушкина «Медный всадник», в трилогии Симонова «Живые  и  мертвые». Национальная  и  авантюрная  проблематика  часто соединяются в романах В. Скотта. Наконец, существуют  и   произведения , в которых встречается сочетание трех или четырех типов  проблематики : таковы эпопеи Л.Н. Толстого «Война  и  мир», Шолохова «Тихий Дон», А.Н. Толстого «Хождение по мукам», P.M. дю Гара «Семья Тибо», в которых объединяются социокультурная, национальная  и  идейно-нравственная  проблематика ; роман М. Булгакова «Мастер  и  Маргарита», в котором к этим типам добавляется еще проблематика  философская,  и  некоторые другие произведения.

Наличие в содержании  произведения  разных типов  проблематики  — один из моментов  художественного  своеобразия этого  произведения . Однако при анализе следует иметь в виду, что не всегда разные типы  проблематики  существуют в  произведении  «на равных правах». Так, например, в повести Гоголя «Тарас Бульба» наряду с ведущим национальным типом существуют также романные аспекты  проблематики , связанные с любовью Андрия к полячке. Они в определенной мере создают содержательное своеобразие повести  и  влияют на закономерности стилеобразования в ней. Но в общем художественном строении произведения эти аспекты занимают, бесспорно, подчиненное положение. С помощью романного конфликта подчеркивается острота конфликта национального, усиливается драматизм этой стороны содержания. Аналогичную вспомогательную роль играет социокультурный фон в идейно-нравственных романах Достоевского, романные аспекты в социокультурной по ведущему типу поэме Гоголя «Мертвые души»  и  т.п. Все это показывает, что анализ проблемного состава  произведения , взаимодействия типов  проблематики  в системе одного  художественного  целого должен быть достаточно тонким  и  диалектичным.

**********************

Идея — что хотел сказать автор; решение писателем главной проблемы или указание пути, которым она может решаться. (Идейный смысл — решение всех проблем — главной и дополнительных — или указание на возможный путь решения.) 

Пафос — эмоционально-оценочное отношение писателя к рассказываемому, отличающееся большой силой чувств (м.б. утверждающий, отрицающий, оправдывающий, возвышающий). 

 Художественное   произведение  представляет собой систему, центром которой является идейно-тематическое содержание. Тема текста(от древнегреческого thema — «то, что дано, положено в основу») — это понятие, указывающее, какой стороне жизни автор уделяет внимание в своём произведении, то есть предмет изображения. Чтобы сформулировать тему, надо ответить на вопрос: «О чём это произведение?». Очень часто тема произведения отражена в его заглавии. Например: «Сказка о том, как один мужик двух генералов прокормил» М.Е. Салтыкова-Щедрина, «Преступление и наказание» Ф.М. Достоевского, «Судьба человека» М.А. Шолохова.Иногда в одном и том же произведении автор отображает несколько взаимосвязанных между собой явлений, раскрывает несколько тем, тогда речь идёт о  тематике  произведения. Например, в романе М.А. Булгакова мы можем найти тему творчества, тему любви, тему милосердия, тему возмездия и т.д.; в романе Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание» — тему преступления, тему социального неравенства, тему «униженных и оскорблённых», тему юридического и нравственного законов, тему сострадания, тему детства и др.; в пьесеА.С. Грибоедова «Горе от ума» — тему ума, тему счастья, тему общественно-политической жизни России начала XIX в. и т.д.Источником тематического разнообразия литературы является жизненный и читательский опыт автора. Известно, что А.Н. Островский вырос в купеческой среде, где имел возможность досконально изучить нравы  и  обычаи этого сословия; именно это обстоятельство определило  тематику  его пьес. А. И . Куприн освоил множество профессий, что позволило ему включить в творчество самые разные темы, осветить многие стороны жизни людей самых разных социальных групп: военных, рабочих, певцов, цирковых артистов, музыкантов  и  т.д. Литература — такой же богатый источник тем, как  и  реальная жизнь: речь идёт о «вечных темах» — природы, любви, дружбы, войны  и  мира, творчества  и  т.д. Кроме того, в истории литературы известны случаи, когда тема была подарена одним автором другому (например, Пушкин подарил Гоголю темы  и  сюжеты «Ревизора»  и  «Мёртвых душ»).В отличие от темы, проблема представляет собой не номинацию какого-либо явления жизни, а формулировку противоречия, связанного с этим жизненным явлением. Иначе говоря, проблема — это вопрос, на который автор пытается ответить в своём произведении, аспект, в котором рассматривается тема. Например, в пьесе «Горе от ума» поставлена проблема ума  и  счастья: что такое ум? как взаимосвязаны ум  и  способность человека стать счастливым?  Произведения , посвящённые одной  и  той же теме, могут иметь разную  проблематику .

Так, стихотворения М.Ю. Лермонтова  и  Н.А. Некрасова под общим названием — «Родина» — посвящены одной  и  той же теме, но в них представлены разные проблемы: лирический герой Лермонтова размышляет над вопросом, что для него вмещает понятие «родина»,какую родину он любит; некрасовский же герой отвечает на вопрос, за что он ненавидит свою малую родину. Справедливо  и  обратное утверждение: произведения, в которых поставлена одна  и  та же проблема, могут иметь разнотематическую направленность. Например, проблема нравственного выбора (как сделать правильный выбор? что предпочесть: личное благополучие или благо других людей? чем может обернуться малодушие, сделка с совестью?  и  т.п.) может быть представлена на разном жизненном материале: в произведениях, посвящённых военным событиям или частной жизни представителей разных эпох  и  сословий  и  т.д. («Капитанская дочка» А.С. Пушкина, «Война  и  мир» Л.Н. Толстого, «Преступление  и  наказание» Ф.М. Достоевского, «Живи  и  помни» В.Г. Распутина, «Сотников» В. Быкова  и  др.).

Даже в относительно небольшом литературном  произведении  в рамках одной темы автором может быть поставлена не одна проблема, а совокупность, комплекс проблем, поэтому принято говорить о  проблематике   произведения . Чем крупнее произведение  и  разнообразней его  тематика , тем шире круг поставленных автором проблем. Например, проблемы истинного  и ложного патриотизма  и  героизма, нравственного выбора, истинной  и  ложной красоты, роли личности в истории, проблема семьи, долга  и  чести — вот далеко не полный спектр проблематики  эпопеи Л.Н. Толстого «Война  и  мир».В литературоведении выделяют историческую, национальную, социальную, философскую, нравственную, психологическую проблематику ; возможны  и  промежуточные типы: социально-нравственная, социально-философская, нравственно-психологическая и т.п.

В русской классической литературе XIX—XX вв. наиболее актуальными были проблемы: человек и нравственный закон, человек и среда, человек и общество, личность и судьба, личность и честь, герой времени, духовно-нравственные искания, смысложизненный поиск и др.Идея (от греческого слова «idea» — то, что видно) — главная мысль литературного произведения, авторская тенденция в раскрытии темы, ответ на поставленные в тексте вопросы — иначе говоря, то, ради чего произведение написано.М.Е. Салтыков-Щедрин назвал идею душой произведения. Идея всегда субъективна (т.к. несёт отпечаток личности автора, его эстетических и этических взглядов, симпатий и антипатий) и образна (т.е.выражается не рациональным путём, а через образы, пронизывает всё произведение). Идея не представлена в художественном тексте эксплицитно, то есть явно; чтобы её увидеть, понять, необходимо детально и глубоко проанализировать текст.

Если произведение литературы создано великим мастером, то оно будет отличаться богатством идейного содержания. При этом, по мнению критика Н.А. Добролюбова, «художественное произведение может быть выражением известной идеи не потому, что автор задался этой идеей, а потому, что автора его поразили такие факты действительности, из которых эта идея вытекает сама собой». Следует помнить, что не всегда идея, побудившая автора взяться за перо, полностью, без изменений реализуется в произведении художника. Как правило, существуют «ножницы» между замыслом  и  его воплощением. Автору, создавшему вымышленную реальность —  художественный  мир своего  произведения , впоследствии приходится считаться с законами, по которым существует этот мир. Так, А.С. Пушкин был вынужден «выдать замуж» за генерала Татьяну Ларину, хотя  и  не подозревал, что его героиня способна сделать такой шаг.  И .С. Тургенев не испытывал симпатий к нигилизму, более того — пытался показать его несостоятельность, но создал притягательный образ героя-нигилиста Базарова, возвышающийся над милыми сердцу писателя аристократами. Все эти примеры свидетельствуют, что истинный художник всегда следует художественной правде — правде искусства, логике характера, даже если это не вполне соответствует его мировоззрению.

Смешные анекдоты про колобка

— Дед и Бабка, ваш Колобок у нас в заложниках. Если вы не внесете выкуп, мы каждый день будем отрезать ему по… Ммм… Я перезвоню.

Встречаются Змей Горыныч и Колобок наутро после сильной пьянки.
Колобок спрашивает:
— Как твое самочувствие, Змей Горыныч?
— Ужасно, все три мои головы просто раскалываются от боли! А как ты, Колобок?
— А у меня вообще все болит!

Колобок уговаривает медведя: — Не ешь меня, Мишка! Меня по сусекам скребли, по амбарам мели — короче, пыль, грязь, окурки…

— Колобок, колобок, я тебя съем!
— Не ешь меня волк, я не колобок, я ёжик из Чернобыля.

Катится Колобок по тропинке и плачет.
— Чего плачешь? — спрашивают его.
— В лыжную секцию не принимают. А в футбольную сам не хочу!

Рассказал дочке сказку про Колобка и подытоживаю:
— Вот видишь, не послушал Колобок бабушку с дедушкой и съела его лиса!..
— А если бы послушал, говорит дочь, — они бы его в самом начале сказки и сожрали! А так — хоть погулял…

С форума переводчиков.
“Понятие “Колобок” вообще не переводится; мои попытки как-то объяснить нерусским сказку о волшебной круглой булке, катающейся по лесу и издевающейся над животными, потерпели совершенный крах…”.

Колобок вышел из бани, остановился и говорит:
— Тьфу ты! Голову забыл помыть.

— На соревнованиях по брейк—дансу Колобок взял первый приз! — Никто не смог превзойти его технику вращения на голове.

– Отгадайте загадку: он от бабушки ушел и от дедушки ушел.
– Колобок?
– Неправильно. Рассудок.

– Великий Государь, мудрейший и умнейший. Ты приказал повесить Колобка.
Мы уже три дня мучаемся, но повесить его не удается. Не знаем, что
делать.
– Ничего без меня не можете, кретины безмозглые. Слушайте новый
приговор: отрубить Колобку голову.

Поссорились Чебурашка и Колобок, захотели подраться.
Чебурашка говорит:
— Чур, по ушам не бить!
Колобок:
— И по голове тоже!

Идет заяц по лесу, видит – колобок навстречу:
– Колобок, колобок, я тебя съем.
– Отвали, косой, в рог дам – кони двинешь.
Испугался заяц.
Идет волк по лесу, видит колобок навстречу:
– Колобок, колобок, я тебя съем.
– Ты на кого сослепу прешь, серый, ща гляделки-то
выдавлю.
Испугался волк.
Идет медведь по лесу, видит колобок навстречу:
– Колобок, колобок, я тебя съем.
– Ты на кого, падла, наезжаешь? Да я щас тебя, петуха,
наизнанку выверну.
Испугался медведь.
Собрались они втроем и заливают свой позор.
А тут лиса идет.
– Вы чего, мужики, такие хмурые?
– Да вот, понимаешь, колобок тут…
– Ну вы даете, колобка то я еще год назад схавала,
а это же ежик с зоны вернулся.

Короткие шутки про колобка

Состарившись, Колобок смело гулял по всему лесу, понимая, что зубы ломать никому неохота.

После просмотра “Смешариков” у меня возникло подозрение, что похождения Колобка сильно сокращены, и что от зверей он уходил не просто так…

Съела лиса просроченный колобок. Так лису ещё никогда не просрачивало!

Вопрос: что за “муку” хранили дед с бабой в сусеках, если после испекания из нее хлебобулочного изделия, оно начало самостоятельно кататься, говорить и издеваться над голодными животными?

Мораль сказки “Колобок”: ешь, пока теплое.

Вот если бы дед с бабкой, слепившие колобка, запатентовали бренд, их потомки озолотились бы на смайликах!

— Бублик! — догадалась Лиса, увидев зевающего Колобка.

— На какого сказочного персонажа похож Пенсионный фонд?
— На Колобка. Он и от бабушки ушел, и от дедушки ушел.

Папа очень торопился, рассказывая сыну сказку перед сном, поэтому зайка
давился, но жрал колобка.

“Бублик! Бублик!” — издевались дети, даже не подозревая, что Колобок смертельно ранен…

Кому-нибудь вообще интересно, почему в сказке про Колобка пол-леса разговаривало с тестом?

Колобок всегда с подозрением относился к предложениям друзей поиграть в
боулинг.

Колобок сделал себе харакири и теперь называет себя Гамбургером!

На предложение: “Ладно, давай закругляйся!”, Колобок всегда реагировал нецензурной бранью.

– Однажды колобок уехал в командировку, а его булочка изменила ему с коржиком. И теперь он не колобок, а рогалик.

Колобок за последнее время сильно изменился – такой чёрствый стал..

Перекати поле — это скелеты погибших колобков.

— От, блин! — Подумал слон наступив на колобка.

Анекдот про колобка и сорок разбойников

Катится колобок по лесу, навстречу ему три богатыря.
Колобок говорит:
— Здравствуй, первый богатырь!
— Здравствуй, колобок!
— Здравствуй, второй богатырь!
— Здравствуй, колобок!
— Здравствуй, третий богатырь!
— Здравствуй, колобок!
— Здравствуй, лошадь первого богатыря!
— Здравствуй, колобок!
— Здравствуй, лошадь второго богатыря!
— Здравствуй, колобок!
— Здравствуй, лошадь третьего богатыря!
— Здравствуй, колобок!
— До свидания, первый богатырь!
— До свидания, колобок!
— До свидания, второй богатырь!
— До свидания, колобок!
— До свидания, третий богатырь!
… Идёт колобок дальше, а навстречу ему — Али-Баба и сорок разбойников.
Колобок:
— Здравствуй, Али-Баба.
Али-Баба:
— Пошел нах@й, колобок…!

Анекдоты про колобка пошлые

— Бабк, а бабк, откуда у нас теннисные мячики?!
— Да это Колобок, резиновых баб себе из сексшопа приволок.

Поймал волк в лесу колобка и решил его изнасиловать в самой извращенной форме. Стоит и вертит его в разные стороны, разглядывает.
Через час Колобок не выдержал:
— Что, не получается?
Волк, вращая колобка:
— Чем? Чем, ты это сказал?

Катится Колобок по зимнему лесу, глядит, снеговик:
— Ничего себе! Оргия!

Однажды, тёмной ночью, колобок пришёл в лес и изнасиловал лося, кролика,
ворона, медведя…
Так появились смешарики.

Когда колобок возбуждается — он становится Чупа-чупсом.

В первую брачную ночь лежит колобок и думает: – Вот бабка, сволочь, не долепила!

— Чем отличается колобок-мальчик от колобка-девочки?
— Колобок-девочка просто катится, а колобок-мальчик катится и подскакивает…

Закатился колобок под ноги Красной шапочке, посмотрел вверх… и ещё долго потом не мог ровно катиться.

Испекла бабушка колобка и говорит ему:
— В Макдональдс не ходи, а то сосиску в попу засунут!

– Можно ли играть колобком в боулинг?
– Колобком нет, а его женой – запросто.

5 555