Сказки даля для детей 3 класса читать

Сказки Владимира Даля для детей.Список произведений.Биография, жизнь и творчество В.Даля
 
Война грибов с ягодами
Ворона
Девочка Снегурочка
Журавль и цапля
Лиса и медведь
Лиса-лапотница
Лучший певчий
Медведь-половинщик
О дятле
Привередница
Про мышь зубастую да про воробья богатого
Сказка о баранах
Сказка о бедном Кузе Бесталанной Голове и о переметчике Будунтае
Сказка о Георгии Храбром и о волке
Сказка о Иване Молодом Сержанте
Сказка о похождениях черта-послушника, Сидора Поликарповича
Сказка о Шемякиной суде и о воеводстве и о прочем
Старик-годовик
У тебя у самого свой ум
Что значит досуг
 

Краткая биография, жизнь и творчество Владимира Даля

 
Владимир Иванович Даль является русским учёным и писателем. Был членом-корреспондентом физико-математического отделения Петербургской академии наук. Входил в число 12 основателей Русского географического общества. Знал как минимум 12 языков, включая несколько тюркских. Наибольшую известность ему принесло составление «Толкового словаря великорусского языка».
 

Семья Владимира Даля

 
Владимир Даль, биография которого хорошо известна всем поклонникам его творчества, родился в 1801 году на территории современного Луганска (Украина).
 
Его отец был датчанином, и русское имя Иван принял вместе с российским подданством в 1799 году. Иван Матвеевич Даль знал французский, греческий, английский, идиш, древнееврейский, латынь и немецкий язык, был медиком и богословом. Его лингвистические способности были настолько высоки, что сама Екатерина II пригласила Ивана Матвеевича в Петербург для работы в придворной библиотеке. Позднее он уехал в Йену, чтобы выучиться на врача, затем вернулся в Россию и получил медицинскую лицензию.
 
В Петербурге Иван Матвеевич женился на Марии Фрейтаг. У них родилось 4 мальчика:
 
Владимир (род. 1801).
Карл (род. 1802). Всю жизнь прослужил на флоте, детей не имел. Похоронен в Николаеве (Украина).
Павел (род. 1805). Болел чахоткой и из-за плохого здоровья жил с матерью в Италии. Детей не имел. Умер в молодости и похоронен в Риме.
Лев (год рождения неизвестен). Был убит польскими повстанцами.
Мария Даль знала 5 языков. Её мать была потомком старинного рода французских гугенотов и изучала русскую литературу. Наиболее часто она переводила на русский язык труды А. В. Иффланда и С. Геснера. Дед Марии Даль – чиновник ломбарда, коллежский асессор. Фактически это он вынудил отца будущего писателя получить профессию медика, считая её одной из самых доходных.
 

Учёба Владимира Даля

 
Начальное образование Владимир Даль, краткая биография которого есть в учебниках по литературе, получил на дому. Родители с детства прививали ему любовь к чтению.
 
В 13 лет Владимир вместе с младшим братом поступил в Петербургский кадетский корпус. Там они обучались 5 лет. В 1819-м Даль выпустился в должности мичмана. Кстати, об учёбе и службе на флоте он напишет 20 лет спустя в повести «Мичман Поцелуев, или Живучи оглядывайся».
 
Прослужив во флоте до 1826 года, Владимир поступил на медицинский факультет Дерптского университета. Он зарабатывал на жизнь, давая уроки русского языка. Из-за нехватки средств ему приходилось жить в чердачной каморке. Через два года Даля зачислили в казённокоштные воспитанники. Как писал один из его биографов: «Владимир с головой погрузился в учёбу». Особенно он налегал на латинский язык. А за работу по философии его даже наградили серебряной медалью.
 
Прервать учёбу пришлось с началом русско-турецкой войны в 1828 году. В задунайской области увеличились случаи заболевания чумой, и действующей армии потребовалось усиление медицинской службы. Владимир Даль, краткая биография которого известна даже зарубежным литераторам, досрочно сдал экзамен на хирурга. Его диссертация называлась «Об успешном методе трепанации черепа и о скрытом изъязвлении почек».
 

Врачебная деятельность Владимира Даля

 
В ходе сражений польской и русско-турецкой компании Владимир показал себя блестящим военным врачом. В 1832 году он устроился ординатором в Петербургский госпиталь и вскоре стал известным и уважаемым в городе доктором.
 
П. И. Мельников (биограф Даля) писал: «Отойдя от хирургической практики, Владимир Иванович не оставил медицину. Он нашёл новые пристрастия – гомеопатию и офтальмологию».
 

Военная деятельность Владимира Даля

 
Биография Даля, краткое содержание которой показывает, что Владимир всегда достигал поставленных целей, описывает случай, когда писатель проявил себя как солдат. Это произошло в 1831 году при переправе генерала Ридигера через реку Вислу (польская компания). Даль помог соорудить через неё мост, защищал его, а после переправы – разрушил. За неисполнение прямых врачебных обязанностей Владимир Иванович получил от начальства выговор. Но позже царь лично наградил будущего этнографа Владимирским крестом.
 

Первые шаги в литературе

 
Даль, краткая биография которого была хорошо известна его потомкам, начал свою литературную деятельность со скандала. Он сочинил эпиграмму на Крейга – главнокомандующего Черноморским флотом и Юлию Кульчинскую – его гражданскую жену. За это Владимира Ивановича арестовали в сентябре 1823 года на 9 месяцев. После оправдательного приговора суда он переехал из Николаева в Кронштадт.
 
В 1827 году Даль опубликовал свои первые стихотворения в журнале «Славянин». А в 1830 году раскрылся как прозаик в повести «Цыганка», напечатанной в «Московском телеграфе». К сожалению, в рамках одной статьи нельзя подробно рассказать об этом чудесном произведении. Если вы желаете получить больше информации, то можно обратиться к тематическим энциклопедиям. Рецензии повести могут быть в разделе «Даль Владимир: биография». Для детей писатель также составил несколько книг. Наибольшим успехом пользовалась «Первая первинка», а также «Первинка другая».
 

Признание и второй арест

 
Как литератор Владимир Даль, биография которого хорошо известна всем школьникам, прославился благодаря своей книге «Русские сказки», вышедшей в 1832 году. Ректор Дерптского института пригласил своего бывшего ученика на кафедру русской словесности. Книгу Владимира приняли в качестве диссертации на степень доктора философии. Теперь все знали, что Даль – писатель, биография которого является примером для подражания. Но случилась беда. Произведение отклонил сам министр просвещения как неблагонадёжное. Причиной этому был донос чиновника Мордвинова.
 
Биография Даля описывает это событие так. В конце 1832 года Владимир Иванович совершал обход по госпиталю, в котором он работал. Пришли люди в форме, арестовали его и отвезли к Мордвинову. Тот обрушился на доктора с площадной бранью, размахивая перед носом «Русскими сказками», и отправил писателя в тюрьму. Владимиру помог Жуковский, который в то время был учителем Александра – сына Николая I. Жуковский описал наследнику престола всё, что произошло, в анекдотическом свете, охарактеризовав Даля, как скромного и талантливого человека, награждённого медалями и орденами за военную службу. Александр убедил отца в нелепости ситуации и Владимира Ивановича освободили.
 

Знакомство и дружба с Пушкиным

 
Любая опубликованная биография Даля содержит момент знакомства с великим поэтом. Жуковский неоднократно обещал Владимиру, что познакомит его с Пушкиным. Даль устал ждать и, взяв экземпляр «Русских сказок», которые были изъяты из продажи, отправился представляться Александру Сергеевичу самостоятельно. Пушкин же в ответ тоже подарил Владимиру Ивановичу книгу – «Сказку о попе и о работнике его Балде». Так началась их дружба.
 
В конце 1836 года Владимир Иванович приехал в Петербург. Пушкин многократно его навещал и расспрашивал о лингвистических находках. Поэту очень понравилось услышанное от Даля слово «выползина». Оно означало шкурку, которую сбрасывают после зимовки змеи и ужи. Во время очередного визита Александр Сергеевич спросил у Даля, указывая на свой сюртук: «Ну что, хороша ли моя выползина? Я из неё не скоро выползу. Напишу в ней шедевры!» В этом сюртуке он был на дуэли. Чтобы не причинять лишних страданий раненному поэту, «выползину» пришлось отпороть. Кстати, этот случай описывает даже биография Даля для детей.
 
Владимир Иванович поучаствовал в лечении смертельной раны Александра Сергеевича, хотя родные поэта не приглашали Даля. Узнав, что друг сильно ранен, он приехал к нему сам. Пушкина окружали несколько знатных врачей. Помимо Ивана Спасского (домашний доктор Пушкиных) и придворного врача Николая Арендта, присутствовали ещё три специалиста. Александр Сергеевич радостно поприветствовал Даля и с мольбой спросил: «Скажи правду, я ведь скоро умру?» Владимир Иванович ответил профессионально: «Мы надеемся, что всё будет хорошо и тебе не стоит отчаиваться». Поэт пожал ему руку и поблагодарил.
 
Будучи при смерти, Пушкин подарил Далю свой золотой перстень с изумрудом, со словами: «Владимир, возьми на память». А когда писатель покачал головой, Александр Сергеевич повторил: «Бери, друг мой, мне уже не суждено сочинять». Впоследствии Даль писал об этом подарке В. Одоевскому: «Как посмотрю на этот перстень, так сразу хочется сотворить что-то порядочное». Даль навещал вдову поэта с целью вернуть подарок. Но Наталья Николаевна не приняла его, сказав: «Нет, Владимир Иванович, это вам на память. И ещё, хочу вам подарить его пробитый пулей сюртук». Это был описанный выше сюртук-выползина.
 

Брак Владимира Даля

 
В 1833 году биография Даля ознаменовалась важным событием: он взял в жёны Юлию Андре. Кстати, её лично знал сам Пушкин. Свои впечатления о знакомстве с поэтом Юлия передала в письмах к Е. Ворониной. Вместе с супругой Владимир переехал в Оренбург, где у них появились на свет двое детей. В 1834 году родился сын Лев, а спустя 4 года – дочь Юлия. Вместе с семьёй Даля перевели чиновником по выполнению особых поручений при губернаторе В. А. Перовском.
 
Овдовев, Владимир Иванович вновь женился в 1840 году на Екатерине Соколовой. Она родила писателю трёх дочерей: Марию, Ольгу и Екатерину. Последняя написала воспоминания об отце, которые были опубликованы в 1878 году в журнале «Русский вестник».
 

Естествоиспытатель

 
В 1838 году за собрание коллекций по фауне и флоре Оренбургского края Даля избрали членом-корреспондентом АН при отделении естественных наук.
 

Толковый словарь

 
Всякий, кому известна биография Даля, знает о главном труде писателя – «Толковом словаре». Когда его собрали и обработали до буквы «П», Владимир Иванович хотел уйти в отставку и полностью сосредоточиться на работе над своим детищем. В 1859 году Даль переехал в Москву и поселился в доме князя Щербатого, который написал «Историю государства Российского». В этом доме прошли последние этапы работы над словарём, который до сих пор является непревзойдённым по объёму.
 
Даль ставил перед собой задачи, которые можно выразить двумя цитатами: «Народный живой язык должен стать сокровищницей и источником для развития грамотной русской речи»; «Общие определения понятий, предметов и слов – это неисполнимое и бесполезное дело». И чем предмет обиходнее и проще, тем оно мудрёнее. Объяснение и передача слова другим людям гораздо вразумительнее любого определения. А примеры помогают прояснить дело ещё больше».
 
На достижение этой великой цели лингвист Даль, биография которого есть во многих литературных энциклопедиях, потратил 53 года. Вот что о словаре написал Котляревский: «Словесность, русская наука и всё общество получило памятник, достойный величия нашего народа. Труд Даля станет предметом гордости будущих поколений».
 
В 1861 году за первые выпуски словаря Императорское географической общество наградило Владимира Ивановича Константиновской медалью. В 1868 году его выбрали в почётные члены академии наук. А после выхода в свет всех томов словаря Даль получил Ломоносовскую премию.
 

Последние годы Владимира Даля

 
В 1871 году писатель заболел и пригласил по этому поводу православного священника. Даль сделал это потому, что хотел причаститься по православному обряду. То есть незадолго до кончины он принял православие.
 
В сентябре 1872 года Владимир Иванович Даль, биография которого была описана выше, скончался. Он был похоронен вместе с супругой на Ваганьковском кладбище. Шесть лет спустя там же предали земле и его сына Льва.
——————————————————-
Владимир Даль.Сказки для детей.
Читаем бесплатно онлайн
 

Cказка о Иване молодом сержанте, удалой голове, без роду, без племени, спроста без прозвища

Милым сестрам моим

Павле и Александре

Cказка из похождений слагается, присказками красуется, небылицами минувшими отзывается, за былями буднишними не гоняется; а кто сказку мою слушать собирается, тот пусть на русские поговорки не прогневается, языка доморощенного не пугается; у меня сказочник в лаптях; по паркетам не шатывался, своды расписные, речи затейливые только по сказкам одним и знает. А кому сказка моя про царя Дадона Золотого Кошеля, про двенадцать князей его, про конюших, стольников, блюдолизов придворных, про Ивана Молодого Сержанта, Удалую Голову, спроста без прозвища, без роду, без племени, и прекрасную супругу его, девицу Катерину, не по нутру, не по нраву – тот садись за грамоты французские, переплеты сафьяновые, листы золотообрезные, читай бредни высокоумные! Счастливый путь ему на ахинеи, на баклуши заморские, не видать ему стороны затейливой, как ушей своих; не видать и гуслей-самогудов: сами заводятся, сами пляшут, сами играют, сами песни поют; не видать и Дадона Золотого Кошеля, ни чудес неимоверных, Иваном Молодым Сержантом созидаемых! А мы, люди темные, не за большим гоняемся, сказками потешаемся, с ведьмами, с чародеями якшаемся. В нашей сказке на всякого плясуна по погудке, про куму Соломониду страсти-напасти, про нас со сватом смехи-потехи!

В некотором самодержавном царстве, что за тридевять земель, за тридесятым государством, жил-был царь Дадон Золотой Кошель. У этого царя было великое множество подвластных князей: князь Панкратий, князь Клим, князь Кондратий, князь Трофим, князь Игнатий, князь Евдоким, много других таких же и, сверх того, правдолюбивые, сердобольные министры, фельдмаршал Кашин, генерал Дюжин, губернатор граф Чихирь Пяташная Голова да строевого боевого войска Иван Молодой Сержант, Удалая Голова, без роду, без племени, спроста без прозвища. Его-то царь Дадон любил за верную службу, его и жаловал неоднократно большими чинами, деньгами, лентами первоклассными, златочеканными кавалериями, крестами, медалями и орденами. Таковая милость царская подвела его под зависть вельмож и бояр придворных, и пришли они в полном облачении своем к царю и, приняв слово, стали такую речь говорить: «За что, государь, изволишь жаловать Ивана Молодого Сержанта милостями-почестями своими царскими, осыпать благоволениями многократными наравне с твоими полководцами? Мы, не в похвальбу сказано, не в урок помянуто, мы, кажется, для тебя большего стоим; собираем с крестьян подати-оброки хорошие, живем не по-холопьи, хлебом-солью, пивом-медом угощаем и чествуем всякого, носим на себе чины и звания генеральские, которые на свете ценятся выше чина капральского».

Царь этот царствовал, как медведь в лесу дуги гнет: гнет – не парит, переломит – не тужит! Он, послушав правдолюбивых и сердобольных советников своих, приказал немедленно отобрать от Ивана Молодого Сержанта, Удалой Головы, без роду, без племени, спроста без прозвища, все документы царские, чины, ордена, златочеканные медали, и пошло ему опять жалованье солдатское простое, житье плохое, и стали со дня на день налегать на него более вельможи, бояре царские, стали клеветать, обносить, оговаривать. Подстреленного сокола и ворона носом долбит; свались только с ног, а за тычками дело не станет! Бился, бился наш Иван – какого добра еще дожидаться? Надувшись на пиво, его не выпьешь; глядя на лес, не вырастешь, а смотря на людей, богат не будешь. Задумал он, наконец, худое дело сделать, бежать из службы царской – земля государева не клином сошлась; беглому одна дорога, а погонщикам – сто; а поймают – воля божья, суд царев: хуже худова не бывает, а здесь несдобровать. Выждал ой ночь потемнее, собрался и пошел куда глаза глядят, куда стопы понесут молодецкие!

Приятель наш нехорошо сделал, что сбежал, о том ни слова, но и то сказать, человек не скотина; терпит напраслину до поры до времени, а пошла брага через край, так и не сговоришь! Исподволь и ольху согнешь, а вкруте и вяз переломишь!

Не успел выйти Иван наш на первый перекресток, видит-встречает, глазам своим молодецким не доверяет, видит прекрасную девицу, стоит девица Катерина, что твоя красная малина! Разодетая, разубранная, как ряженая суженая! Она поклонилась обязательно, приветствовала милостиво и спросила с ласкою: кто он таков, куда и зачем идет или послан, по своему ли желанью или по чьему приказанью? «Не торопись к худу Иван Молодой Сержант, Удалая ты Голова, без роду, без племени, спроста без прозвища, – продолжала она, – а держись блага – послушай ты моего девичьего разума глупого, будешь умнее умного; задумал ты худое дело делать: бежать из службы царской, не схоронишь ты концов в воду, выйдет через год со днем наружу грех твой, пропадет за побег вся служба твоя; подумай-ка ты лучше думу да воротись; не всем в изобилии, в раздолье жить припеваючи, белорыбицей по Волге-реке разгуливать; кто служит, тот и тужит; ложку меду, бочку дегтю – не съешь горького, не поешь и сладкого; не смазав дегтем, не поедешь и по брагу! Мало славы служить из одной корысти; нет, Иван, послужи-ка ты своему царю заморскому, под оговором, под клеветою, верою и правдою, как служат на Руси, из одной ревности да чести! Воротись, Иван Молодой Сержант, да женись ты на мне, так мы бы с тобою и стали жить да поживать; любишь – так скажи, а не любишь – откажи! Запрос в карман не лезет».

Есть притча короче носа птичья: жениться – не лапоть надеть, а одни лапти плетутся без меры, да на всякую ногу приходятся! И истинно; жена не гусли: поигравши, на стенку не повесишь, а с кем под венец, с тем и в могилу, – приглядись, приноровись, а потом женись; примерь десять раз, а отрежь один раз; на горячей кляче жениться не езди! Все это и справедливо и хорошо, но иногда дело как будто бы наперед уже слажено, а суженого и на кривых оглоблях не объедешь! Так и тут случилось; капрал наш солдат, человек сговорчивый, подал руку девице Катерине – вот то-то свахи наши ахнут: что за некрещеная земля, где сговор мог состояться без них!!! – подал руку ей, она ему надела на перст колечко обручальное даровое-заветное, дарующее силу и крепость, и не иссякающее терпение, вымолвила пригодное слово, и чета наша идет – не идет, летит – не летит, а до заутрени очутились они в первопрестольном граде своем, снарядились и обвенчались, а с рассветом встали молодыми супругами.

И вдруг, отколе чего взялось, пошли Ивану опять прежняя милость царская, чины, и деньги, и лестные награды, и зажил он припеваючи домовитым хозяином, как ярославский мужик. И снова стал лукавый мучить завистью правдолюбивых, сердобольных министров царских, фельдмаршала Кашина, генерала Дюжина, губернатора графа Чихиря Пяташную Голову, и предложили они единодушно царю, чтобы Иван Молодой Сержант, по крайней мере, заслужил службою милость царскую, показал бы на деле рысь свою утиную лапчатую. Вследствие сего Иван Молодой Сержант наутро вычистился, белье натер человечьим мясом (белье у солдата что белится, белая кожаная амуниция. Белят ее составом из белой глины, а натирается она и вылащивается голою рукою), брюки велел жене вымыть и выкатать, на себе высушил – словом, снарядился, как на ординарцы, и явился ко двору. Царь Дадон, трепнув его по плечу, вызывал службу служить. «Рад стараться», – отвечал Иван. «Чтобы ты мне, – продолжал царь, – за один день, за одну ночь, и всего за одни сутки, сосчитал, сколько сот, тысяч или миллионов зерен пшеницы в трех больших амбарах моих, и с рассветом доложил мне об этом. Если сочтешь верно, пойдет снова милость царская пуще прежнего; а нет, так казнить, повинную голову рубить!»

Взяла кручинушка Ивана Молодого Сержанта, Удалую Голову, без рода, без племени, спроста без прозвища; повесил он головушку на правую сторонушку, пришел, горемычный, домой. «О чем тужишь-горюешь, очи солдатские потупляешь или горе старое мыкаешь-понимаешь?» – так спросила его благоверная супруга девица Катерина. «Все-возлюбленная и распрекрасная дражайшая сожительница моя, – держал ответ Иван Молодой Сержант, – не бесчести в загонях добра молодца, загоняешь и волка, так будет овца! Как мне не тужить, не горевать, когда царь Дадон, слушая царедворцев своих, велит мне службу служить непомерную, велит мне за один день, за одну ночь, и всего-то русским счетом за одни сутки, счесть, сколько в трех больших амбарах его царских сот, тысяч или миллионов зерен пшеницы; сочту; так пойдет милость царская, а нет, так казнить, повинную голову рубить!» – «Эх, Иван Молодой Сержант, Удалая ты Голова, дражайший сожитель, супруг мой! Это не служба, а службишка, а служба будет впереди! Ложись-ка ты спать, утро вечера мудренее, – завтра встанем да, умывшись и помолившись, подумаем» – так рекла прекрасная Катерина; напоила, накормила его, и спать положила, и прибаюкивала песенкою:

 
За лесами, за горами горы да леса,
А за теми за лесами лес да гора,
А за тою за горою горы да леса,
А за теми за лесами трын да трава;
Там луга заповедным диким лесом поросли.
И древа в том лесу стоеросовые,
На них шишки простые, не кокосовые!
 

Сожитель лег, зевнул, заснул – а Катерина вышла за ворота тесовые, на крылечко белокаменное, махнула платочком итальянским и молвила: «Ах вы, любезные мои повытчики, батюшкины посольщики, нашему делу помощники, пожалуйте сюда!» И тотчас, отколе ни возьмись, старик идет, клюкой подпирается, на нем шапка мотается, головой кивает, бородой след заметает; стал и послушно от повелительницы приказания ожидает. «Сослужи-ка ты мне, вещун-чародей, службу, сосчитай до утра: сколько в трех больших амбарах государевых счетом зерен?» – «Ах, любезная наша повелительница, дочь родная-кровная нашего отца-командира, это не служба, а службишка, а служба будет впереди»; сам как свистнет да гаркнет на своих на приказчиков, так со всех сторон налетели, тьма-тьмущая – что твоя туча громовая, черная! Как принялась за работу, за расчет, не довольно по горсти – по зерну на каждого не досталось!

Еще черти на кулачки не бились, наш Иван просыпается, глаза протирает, сон тяжкий отряхает, беду неминучую, смерть верную ожидает. Вдруг подходит к нему супруга его благоверная, сожительница Катерина, грамоту харатейную, расчет верный зернам пшеничным подносит. А века тогда были темные, грамоте скорописной мало кто знал, печатной и в заводе не было, – церковными буквами под титлами и ключами числа несметные нагорождены: азы прописные – красные, узорчатые, строчные – черные, буднишние, – кто им даст толку? Да и не поверять же стать! Ни свет, ни заря явился капрал наш на войсковой двор и подал грамоту по начальству. А придворные правдолюбивые фельдмаршал Кашин, генерал Дюжин, губернатор граф Чихирь Пяташная Голова мысленно капрала давно уже казнили, четверили, повесили, тело его всесожжению предали и прах от востока до заката развеяли. Царь передал грамоту и дело Ивана на суд царедворцам своим. А царедворцы его – кто взят из грязи да посажен в князи; кто и велик телом, да мал делом; иной с высоку, да без намеку; тот с виду орел, да умом тетерев, личиком беленек, да умом простенек, хоть и не книжен, да хорошо острижен; а которые посмышленее, так все плуты наголо, кто кого сможет, тот того и гложет, ну, словом, живут – только хлеб жуют, едят – небо коптят! Они повелели именем Дадона собрать всех счетчиков, арифметчиков со всего царства, составить заседание и проверить огромные итоги. Арифметчики бились, перебрали жалованья, каждый тысяч по нескольку, получили по чину сенаторскому, по две ленты на крест, по плюмажу на шляпу и решили, наконец, единогласно и единодушно, чтобы грамоту нерукотворную харатейную отдать на сохранение в приличное книгохранилище и передавать из рода в род позднейшему потомству яко достопамятность просвещенного века великоименитого, великодаровитого, великодержавного и великомудрого царя Дадона Золотого Кошеля; что же именно касается выкладки счета сего, то оно действительно может быть так, а может быть и не так; а потому не благоугодно ли будет вышепоименованному Ивану Молодому Сержанту повелеть, яко остающемуся и пребывающему под сомнением, повелеть службу служить ему иную и исполнить оную с большим тщением и рачением? Царь Дадон пожаловал им теперь по кресту на петлицу, по звезде на пуговицу, по банту за спину.

А службу опять загадали Ивану безделицу: в один день, в одну ночь, всего-то русским счетом в одни сутки, выкопать вокруг города-столицы канаву, сто сажен глубины, сто сажен ширины, воды напустить, чтобы корабли ходили, рыба гуляла, пушки по берегам на валу стояли и до рассвету производилась бы пальба, ибо царь Дадон Золотой Кошель намеревался потешаться и праздновать именины свои. Если сослужит Иван службу эту – любить и золотом дарить; если нет – так казнить, голову рубить!

Вот когда нашему Ивану пришлось хоть волком взвыть! Разорвись наш брат надвое, скажут: две ноги, две руки, почему не начетверо? Подгорюнился, пришел домой, судьбу свою проклинает, смерть верную ожидает; попало зернышко под жернов, быть ему смолоту; с ветром божьим, с волею мастера не поспоришь. Но прекрасная Катерина, спросив и узнав кручину супруга-сожителя, снова намекнула ему: это не служба, а службишка, а служба будет впереди; положила спать, убаюкала тою же песнью, вышла и накликала вещуна-чародея. Идет, головою кивает, бородой след заметает; как свистнет да топнет на своих на приказчиков – ночи тьму затмили; а за работу принялись, так не только про горсти земли – по зерну, по одной песчинке на брата не досталось!

С рассветом дня царь, министры его, вельможи, царедворцы, думные и конюшие и вся столица просыпаются от гула пушек, и губернатор граф Чихирь Пяташная Голова, в легком ночном уборе, в валентиновом халате, с парламентером на шее, походя с ног на горного шотландца, выскочил из терема своего в три авантажа на балахон и старался усмотреть в подозрительную трубу подступающего неприятеля. Когда же дело все обнаружилось, то Иван за страх, причиненный царю Дадону, царедворцам его и всем честным согражданам, был схвачен и посажен до времени под стражу; губернатора графа Чихиря сделали комендантом новой крепости; фельдмаршалу Кашину за деятельные меры для отражения мнимого неприятеля сшили в знак отличия кафтан из одних разноцветных выпушек; у прежнего же высокого совета арифметчиков, блажныя памяти, отобраны все знаки отличия, ордена, ленты и звезды; за нехитро придуманную, площадную, Иваном нашим легко исполненную службу признаны все учреждения и поставления их, да и сами они, несостоятельными, и сосланы они на теплые воды полечиться. А когда при вечернем осмотре царь Дадон Золотой Кошель нашел все новые укрепления со всеми угодьями в отличной исправности, то и отдал коменданту Чихирю все знаки отличий, коими пользовался, блажныя памяти, верховный совет его.

Между тем у новых советников царских мало-помалу умишко поразгулялся, и они придумали-пригадали Ивану такую добрую службу сослужить, что от радости приказали поднести себе по кружке меду, закусили муромским калачом, ростовским каплуном и нежинским свежепросольным огурчиком, и понесли, убояся грамоты, речи свои царю на доклад. Да и хитро же придумали! Дурак камень в воду закинет, дурак узел завяжет, семеро умных камня не вытащат из воды, узла не развяжут! Ивану нашему велели службу служить, а сами за сказки да за пляски, за обеды да за беседы – народ деловой; два брата на медведя, два свата на кисель; из лука не мы, из пищали не мы, а поесть, поплясать – против нас не сыскать!

«Ой ты гой еси, добрый молодец, Иван Молодой Сержант, без роду, без племени, спроста без прозвища, витязь безродный и бесконный! Собирайся служить ты службу тяжкую; иди ты туда, неведомо куда, ищи того, неведомо чего; разойдись один по семи перекресткам, с семи перекрестков по семи дорогам столбовым; за горою лес, а за лесом гора, а за тою горою лес, а за тем лесом опять гора, – вспоминал теперь Иван наш колыбельную песенку супруги своей! – Придешь ты в тридесятое государство, что за тридевять земель, в заповедную рощу; в роще заповедной стоит терем золоченый, в тереме золоченом живет Котыш Нахал, невидимка искони века; у него-то есть гусли-самогуды, сами заводятся, сами играют, сами пляшут, сами песни поют; гусли эти принеси царю, царевичам, и царедворцам, и наперсникам их играть, потешаться, музыкою заморскою забавляться; и чтобы все это было сделано в одни сутки! Исполнишь – хорошо; а нет, так третий и последний тебе срок – шапки с головы схватить не успеешь, как она тебе, и с головою, в ноги покатится!»

Уповая на благоверную сожительницу свою, прекрасную Катерину, и на помощь вещуна-чародея, Иван наш не унывал; но когда он пересказал сожительнице загаданную ему службу, тогда получил в ответ: «Вселюбезнейший и дражайший супруг мой и сожитель Иван Молодой Сержант, без роду, без племени, спроста без прозвища, Удалая ты Голова! Ныне пришла пора, пришла и служба твоя, и должно тебе служить ее самому; не в моих силах высвободить тебя, ниже подать тебе, бедствующему, руку помощи»; а засим она его снарядила и в поход отпустила, как с судьбою, с случаями путем-дорогою ведаться научила, платочком итальянским своим подарила и примолвила: «Паси денежку про черный день; платком этим не иначе как в самой сущей крайности и в самом бедственном положении можешь ты утереть с лица своего молодецкую слезу горести и скорби! Не пренебрегай бездельным подарком моим: не велика мышка, да зубок остер, не велик сверчок, да звонко поет, – часом и лычко послужит ремешком!» Сели, подали хлеб-соль на прощанье, помолились богу – и пошел наш Иван, куда кривая не вынесет!

И кто бы благодерзновенный покусился сподвизаться на такие чудные и неслыханные похождения! Но плетью обуха не перешибешь – когда посылают, так иди; не положить же им, здорово живешь, голову на плаху; смерть не свой брат, хоть жить и тошно, а умирать тошнее; ретивый парень лучше пойдет проведать счастья молодецкого на чужбине, чем ему умирать бесславно на родине!

Иван наш уже на пути. Терпит он холод и голод и много бедствий различных переносит; бог вымочит, бог и высушит; потерял он счет дням и ночам. «Светишь, да не греешь, – подумал он, поглядев на казацкое солнышко, на луну, – только напрасно у бога хлеб ешь». И видит он вдруг, что зашел в бор дремучий и непроходимый, такой, что света божьего невзвидел; пень на пне, то лбом, то затылком притыкается – устал, хоть на убой! Подкосились колени его молодецкие, сапоги в сугробах снежных глубоких вязнут. Поднял он лычко подвязать голенище – горе лыком подпоясано! Вынул платочек даровой заветной супруги-сожительницы – вдруг его как на ходули подняло! Отозвалося лычко ремешком! На нем сапоги-самоходы, да и такие они скороходы, что и на одном месте стоят, так конному не нагнать; не успел шагнуть, полюбоваться рысью своею, а уже все вокруг него зазеленелось: зашел он из белой матушки зимы в цветущую благоуханную весну; и полетел наш Иван, оглянуться не успел, выходит из лесу соснового дремучего на лужайку вечнозеленую, травка-муравка вечно свежа-зелена, как бархатец опушкой шелковой ложится, ковром узорчатым под ноги расстилается. И стоит на лужайке той здание чудное, вызолоченное от земли до кровли, от угла до угла; столпы беломраморные кровлю черепичную-серебряную подпирают, на ней маковки горят золотые, узоры прихотливые, живописные и лепные под карнизами резными разгуливают, окны цветные хрустальные, как щиты огненные, злато отливают – ни ворот, ни дверей, ни кола, ни двора; без забора, без запора, говорится, не уйдешь от вора, а тут все цело, исправно, видно, некому и воровать! Обошел капрал наш здание это раз-другой кругом, оглядел со всех сторон – всюду то же, и входа нет! Смелость города берет, а за смелого бог; без отваги нет и браги; не быв звонарем, не быть и пономарем! Стук, бряк в окно хрустальное, зазвенело-полетело, только осколки брызнули! Забрался наш Иван безродный, удалой, в терем золоченый, да и ахнул! Хороша куропатка перьями, а лучше мясом; здание внутри блистало такою красотой, что ни придумать, ни сгадать, ни в сказке сказать! А палаты огромные пусты; никто на зов Ивана Молодого Сержанта не откликается; нет ответа, нет привета. Ходил, ходил Иван наш, выходил по всем покоям и видит, вдруг встречает, глазам молодецким не доверяет, стоит в углу чан дубовый, висит через край ковшик луженый. Выпил он на усталости крючок, за здравие благоверной сожительницы своей другой, за упокой клеветников и доносчиков своих третий – разобрало его, зашумело в голове, ходит по покоям золоченым один как перст, похаживает, завалил руку левую за ухо на самый затылок и песенку русскую: «Растоскуйся ты, моя голубушка, моя дорогая» – во весь дух покрикивает. Вдруг незримая рука его останавливает, голос безвестный вопрошает: «Ох, ты гой еси, добрый молодец, мало доблести, много дерзости! Зачем и откуда пожаловал, по своему ли желанью или по чьему приказанью?» – «Я Иван Молодой Сержант, спроста без прозвища, без роду, без племени, я Иван безродный, Удалая Голова, витязь бездомный и бесконный; служил я верно богу и некрещеному царю своему в земле; что за триста конных миль; сбили меня царедворцы завистливые с чести, с хорошего места, лишили милостей царских, службы непосильные служить посылали, золотые горы сулили-обещали; сослужил я службу, сослужил другую, душу познал их кривую – не дали, чего посулили, на произвол судьбы за третьей службой отпустили: «Иди туда, неведомо куда, ищи того, неведомо чего; разойдись один по семи перекресткам, с семи перекрестков по семи дорогам столбовым; за горою лес, а за лесом гора, а за тою горою лес, а за тем лесом опять гора; придешь в тридесятое государств во, что за тридевять земель, в рощу заповедную; стоит там терем золотой, в тереме том живет Котыш Нахал, невидимка искони века; у него возьми гусли-самогуды, сами заводятся, сами играют, сами пляшут, сами песни поют; их-то принеси царю, царевичам, царедворцам и наперсникам их потешаться, музыкою заморскою забавляться!»»

Отозвался невидимка снова: «Кого ищешь, Иван Молодой Сержант, того нашел. Зовут меня Котышем Нахалом, вековечный я невидимка, живу в заповедной роще в тереме золоченом. Знаю я художества разные и многие; умею я строить-набирать гусли-самогуды, да с уговором: грех пополам; я буду работать, а ты будешь светить мне лучиной три дня и три ночи без смены, без засыпу; просветишь – гусли-самогуды возьмешь; а заснешь, не то вздремнешь, тая голову, как с воробья, сорву! До слова крепись, а за слове держись; попятишься – раком назовут!»

«Полез по горло, – подумал Иван, – лезть и по уши, уже теперь не воротиться же стать». Надрал он лучин хвойных, зажег, светит день, светит ночь, светит и еще день, сон клонит неодолимый; кивнул Иван головой, задремал. А Котыш Нахал толк его под бок: «Ты спишь, Иван?» – «Ох, спать я не сплю и дремать не дремлю, а думаю я думу». – «А какую же ты думаешь думу?» – «А думаю я, глядя в окно, множество несметное растет по свету белому леса разнокалиберного – а какого более растет, кривого или прямого? Чай, кривого больше». Котыш Нахал призадумался. «Погоди, – говорит, – постереги ты на досуге гусли, я пойду посчитаю». Пошел; а капрал наш тем часом залег да давай на скорую руку спать. Долго ли, нет ли ходил Котыш – не долог час на аршин, да дорог улочкою, – а Иван поспал изрядно; он, солдат, спит скоро; бывало, под туркою, походя наестся, стоя выспится. «Вставай, Иван, – закричал Котыш, – твоя правда, кривого лесу больше; и больше так, что на числа положить, так русским счетом и не выговоришь. Зажигай-ка лучину да садись за работу, свети трое суток сряду!» Светит капрал наш день, светит и ночь, добился и до другой – опять песня та же; крепился, крепился – задремал! А Котыш его толк в ребро: «Спишь?» – говорит. «Ох, спать я не сплю и дремать не дремлю, а думаю я думу!»– «А какую же ты думаешь думу?» – «А думаю я: несметное множество людей на свете у бога да у земных царей, а мало ли было, да перемерло? Каких же больше людей на свете, живых или мертвых? Чай, мертвых больше!» Покинул Котыш опять Ивана на стороже, сам пошел считать. Ходил он сутки с неделей без семи дней, по-ихнему без году год со днем, выходил всю поднебесную; а Иван на брюхо лег, спиной укрылся, зевнуть не успел, заснул. «Вставай, капрал! Пора за работу, а правда твоя, мертвых людей больше; живых без четверти с седьмухой три осьмины, а остальные все мертвые!»