Сочинение французская революция 18 века

Введение

Французская революция была одним из величайших событий в истории человечества. Она и сегодня является неисчерпаемым источником уроков для рабочего движения.

И все же здесь должна прозвучать первая нота предостережения.

Французская революция была буржуазной, и было бы совершенно ошибочно искать и проводить точные параллели с движением современного пролетариата. Попытка сделать это привела бы ко всевозможным анахронизмам и ненаучным выводам.

Экономика дореволюционной Франции

В тот период, с которым мы имеем дело, пролетариат в современном смысле слова почти не существовал во Франции. Правда, уже существовало несколько крупных предприятий, таких как текстильные фабрики Ван-Робе в Абвиле, на которых работало 12 000 рабочих, или шахты д’Анзин около бельгийской границы с 4000 трудящихся. Но общая картина промышленности была там крайне отсталой по сравнению, например, с Англией.

Например, в 1789 году во Франции насчитывалось 900 прядильных механических веретен по сравнению с 20 000 в Британии. Во всем Париже было только 50 фабрик, на которых работало от 100 до 800 рабочих. Промышленность Франции, как правило, еще не вышла за пределы стадии кустарного производства, часто осуществлявшегося на полуфеодальных началах под отдаленным надзором купцов-фабрикантов.

Крупная промышленность, поскольку она существовала, во многом была обусловлена ролью государства. Нормальному развитию капитализма мешали феодальные ограничения.

Крестьяне Франции перед революцией

В 1789 году только 15 % населения проживало в городах. Париж с населением около полумиллиона человек был самым большим городом, что позволяло ему играть решающую роль в событиях, которые должны были развернуться.

Основная масса жителей состояла из крестьян, и аграрный вопрос, как всегда, занимал центральное место в буржуазной революции. Историки, такие как Альфред Коббан в «Мифе о французской революции», пытались показать, что французская революция не была буржуазной, в том числе потому, что феодализм был «отменен» до 1789 года.

И правда, крепостное право было отменено для большинства крестьян до 1789 года, хотя отдельные очаги крепостничества все еще существовали в некоторых частях Франции. Коббан утверждает, что «феодальная аристократия не только перестала управлять страной, но даже перестала владеть значительной частью земли». Но это представляет очень одностороннюю картину реального состояния французской деревни до 1789 года.

Несмотря на отмену крепостного права, только около четверти крестьян владели землей. Более половины из них были бедными пайщиками («метайерами»), которые не владели капиталом и делили свой продукт поровну с землевладельцем, а около четверти – были безземельными рабочими или арендовали крошечные участки.

Как и в царской России, где крепостное право было отменено в 1861 году, эта мера нисколько не облегчила бедственного положения крестьянства, а, напротив, увеличила нищету и убожество громадного большинства, создав благоприятные условия для «кулацкого» меньшинства.

Во Франции также отмена крепостного права создала класс зажиточных крестьян, «Laboureux», который не изменил жалкого положения подавляющего большинства даже крестьян-собственников, не говоря уже о безземельных крестьянах.

Получившееся в результате «сельское перенаселение» означало, что к 1777 году более миллиона человек были официально причислены к нищим.

Этот сельский полупролетариат стекался в города, где промышленность, находившаяся еще на самой примитивной стадии, не могла его поглотить. Те, кто оставался в деревне, существовали, попрошайничая или выполняя сезонную работу для помещиков или «Laboureux».

Налоги и сборы дореволюционной Франции

Отмена крепостного права, кроме того, не означала отмены других феодальных «прав», которые все еще существовали: барщины (уставная трудовая повинность), пошлин на дороги, мосты, других повинностей на ярмарках, рынках, «lods et ventres» (самозванство при передаче земли в пределах поместья), земельной ренты и сборов в деньгах или натуре, охотничьих прав, прав на содержание кроликов, голубей и еще более запутанного массива прямых и косвенных налогов.

Кроме землевладельцев, церкви и монастыри имели право взимать подобные сборы. В некоторых районах они даже держали крепостных. Этот факт, что некоторые из феодальных прав вышли из употребления и взимались неравномерно в части регионов, лишь подчеркивал их анахроничность и делал их существование еще более невыносимым.

Что еще хуже, государство ввело тяжелые налоги, в том числе подушный налог («taille»), «vingtieme» (от которого обычно освобождались дворяне, духовенство и чиновники) плюс целую «батарею» косвенных налогов. Не менее 10 % королевских доходов было собрано через налог на соль («габель»).

Существовали внутренние и внешние таможенные пошлины, плюс налог на покупку и другие косвенные налоги, которые тяжело давили на бедных.

Кризис всей дореволюционной Франции

Необходимость повышения налогов, в свою очередь, отражала кризис абсолютистского государства.

Серия катастрофических войн, кульминацией которых стало вмешательство Франции в американскую войну за независимость (1778–1783 гг.), опустошила казну. Королевский долг вырос с 93 миллионов фунтов в 1774 году до 300 миллионов в 1789. Королева стала известна как «мадам Дефицит». Режиму грозило банкротство в самом буквальном смысле этого слова.

Падение реальной заработной платы, вызванное инфляцией, плюс возросшее давление налогообложения породили волну крестьянских восстаний или «жакерий», которые стали почти постоянным явлением с 1782 года вплоть до революции. Пострадали одна провинция за другой – Пуатье, Визиль, Червенны, Виворе, Жеводан.

В 1786 году забастовка ткачей в Лионе послужила сигналом для общества, что рабочий класс уже начал разминать свои мускулы.

Это диалектическое противоречие, что революция всегда начинается сверху. Правящий класс, уже не способный двигать общество вперед, начинает чувствовать, что он стал препятствием на пути прогресса. Трещины и расколы начинают появляться в верхних слоях, так как они стремятся найти выход из тупика.

«Революция» до революции

Уже в предшествующие десятилетия ветер перемен начал дуть в рядах интеллигенции, этого самого чувствительного барометра настроений общества. В трудах Монтескье, Дидро, Вольтера, Д’Аламбера и Руссо идеологические основы античного режима подвергались основательной критике.

Революция идей предвосхитила настоящую политическую и социальную революцию, которая тихо зрела в недрах старого общества. Она дала поднимающейся буржуазии философские предпосылки для нападения на старый порядок.

Напротив, тупик старого режима отражался в зрелище морального и интеллектуального упадка правящей клики. Двор Людовика XV больше всего походил на бордель высшего класса, где хозяйничали любовницы короля – Помпадур и Дю Барри.

Всепроникающий запах коррупции витал при дворе его преемника Людовика XVI и его жены Марии-Антуанетты, ненавистной «австрийской бабы», которая незадолго до начала революции была замешана в скандале, связанном с «бриллиантовым ожерельем».

Отчаянье французского короля

Чувствуя, как земля уходит у него из-под ног, Людовик отчаянно пытался реформировать финансовую систему, теперь балансирующую на грани краха. Он намеревался провести частичную реформу сверху, чтобы предотвратить революцию снизу. Был назначен целый ряд финансовых «реформаторов»: Мопо при Людовике XV, Тюрго, Неккер и Калонн – при его преемнике. Но каждый из них наткнулся на главное препятствие: категорический отказ аристократии признать, что они должны платить налоги.

Какое-то время Неккер совершал финансовые «чудеса», которые состояли исключительно в привлечении новых займов, что делало ситуацию еще хуже. Когда в 1786 году его сменил Калонн, кредиты, наконец, закончились. Не оставалось ничего другого, как Людовику стиснуть зубы и предстать перед аристократией.

Аристократическое сопротивление было организовано через так называемые парламенты тех времен. Это были не парламенты в современном смысле, а суды – пережитки Средневековья, где доминировала аристократия, которая использовала их для защиты своих корыстных интересов как против короля, так и против церкви.

Конфликт между королем и парламентом из-за налогов привел к расколу правящего класса. Парадоксально, что реакционный парламент Парижа на какое-то время стал самым неожиданным средоточием народного негодования против монархии.

Система сбора налогов начала разрушаться, и лояльность армии, даже офицеров, была под вопросом. Арест ключевых парламентариев и приостановление работы парламента 8 мая 1788 года лишь подняли волнение на новый уровень.

«Нам не нужна абсолютная власть! Кто таков король, чтобы диктовать мне, как поступать, казнить меня и миловать?! Кто, побери черт, сказал, что от рождения я не равен какому-то пьянице-графу?!» – человек с таким мнением поднимает упавший мушкет товарища, застреленного на улице Парижа. 1789 год, мостовая-брусчатка уложена из грубых булыжников. Человек до последнего будет отстаивать баррикаду, наваленную поперек узкой парижской улочки.
«Чернь, недостойная чернь! Ничего не сделавшая для того, чтоб как-то жить достойно? Какое вы имеете право отнимать у меня то, что дал мне Бог по праву рождения! Отличное решение просто – разрушив вековой порядок и дисциплину монархии, ввергнуть в страну в хаос правления неучей!» – с этим мнением капитан королевской армии отдает солдатам приказ выдать с крыши здания залп по бунтовщикам.
Началом Великой французской революции стало взятие Бастилии 14 июля – места пыток и заключения многочисленных (действительно, многочисленных!) политических узников. Интересно, но в 20-е годы 20-го века эта дата отмечалась в Советском Союзе как праздник, считалась официальным выходным днем для рабочих и крестьян, называлась днем Парижской коммуны.
Революция, бунт низов и взятие Бастилии привело к анархии в стране и так называемому «якобинскому террору». Новые правители прибегли к физическому уничтожению сторонников монархии и сословия аристократов. Например, жертвой террора стал граф Богарне, безобидный офицер-выпивоха, муж Жозефины, будущей спутницы жизни Наполеона.
Осенью 1799 года революционные события завершились. Новое правление Директории, пришедшее на смену свергнутой абсолютной монархии, показало себя неопытным, оно ввергло страну в череду военных неудач. К тому же оно не справилось с экономическим кризисом, последовавшим после революции и заключения Директорией крайне невыгодного для Франции торгового договора с Англией.
А итоги революции, что названа в истории Франции Великой? Где итоги? Где же? Марксистская идеология трактовала ее как великое позитивное событие, освобождение неимущих от гнета власть имущих. Революция, несомненно, способствовала распространению по миру прогрессивных демократических взглядов. Но часто звучат мнение историков о том, что Франция после окончания революции пришла к тому же, что происходило и до: ни одна насущная социальная проблема революцией не была решена.
Великолепно отражены подробности кровавых событий во Франции, и конкретно в Париже в романе Виктора Гюго «Отверженные».

1789, 5 мая — Созыв Генеральных штатов
1789, 17 июня — Превращение Генеральных штатов в Национальное учредительное собрание
1789, 14 июля — Парижское восстание. Взятие Бастилии
1789, 4 августа — Ликвидация абсолютизма. Утверждение конституционной монархии
1789, 24 августа — Утверждение Учредительным собранием Декларации прав человека и гражданина
Статья 1 Декларации гласила: «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах. Общественные различия могут быть основаны на общей пользе». В статье 2 говорилось: «Целью всякого политического союза является сохранение естественных и неотъемлемых прав человека. Права эти суть: свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению». Статья 3 провозглашала, что источник всей верховной власти «находится в нации». Статья 6 гласила, что «закон есть выражение общей воли», что все граждане равны перед законом и «должны одинаково допускаться ко всем занятиям, местам и общественным должностям». Статьи 7, 9, 10, 11 утверждали свободу совести, свободу слова и печати. Статья 15 провозглашала право граждан требовать отчета от каждого должностного лица. Последняя статья 17 объявляла, что «собственность есть нерушимое и священное право»
1789, июнь — Создание Якобинского клуба и в 1790 году — Клуба кордильеров
1791, 3 сентября — Утверждение королем конституции, разработанной ещё в 1789 году
1791, 1 октября — Открытие Национально законодательного собрания
1789-1792 — Беспорядки по всей стране: крестьянские восстания, бунты городской бедноты, контрреволюционные заговоры — одних не устраивали половинчатость реформ, других — их радикализм. Угроза интервенции европейских монархий, стремящихся вернуть трон Бурбонам
1792, 7 февраля — Создание антифранцузской коалиции Австрии и Пруссии.
1792, 11 июля — Объявление Законодательным собранием «Отечество в опасности». Начало революционных войн
1792, 10 августа — Очередное парижское народное восстание. Свержение монархии. «Марсельеза»

ВведениеЯкобинская диктатура одноиз важнейших событий в истории Великой Французской революции. Это один изинтереснейших ее фрагментов, занимающий важное место в мировой истории. Революцияпокончила с феодальным строем, с пережитками средневековья. Якобинскоеправление беспрецедентное явление в истории Франции. Множество историков задавалисьвопросами, что стало причиной прихода к власти якобинцев? Кого стоит считать якобинцами?Почему они избрали путь террора. и множество других вопросов.
Этот период всегдавызывал интерес историков, но особо он усилился после Октябрьской революции вРоссии. Советской историографией Французской революции с момента ее становлениядовлела прямая или мысленно подразумевавшаяся аналогия с Октябрьской революцией.В зарубежной историографии авторы изучали локальные вопросы.
Эти две точки зренияпостоянно сталкивались между собой и критиковали друг друга. Еще в 80 года началасьперестройка всей историографии. Свободной от старых концепций, от первойреакции, когда все что в советской историографии было хорошо, а потом сталоплохо. Сейчас есть возможность у историков устранить уже имеющие достижения ипонять, что еще требует доработки. Поэтому я считаю, что данная тема актуальна.
Цель моей работы:ознакомиться с основными направления и работами, которые существуют насегодняшний день.
Для этого я поставилаперед собой несколько задач:
Во-первых, рассмотретьразвитие отечественной историографии.
Во-вторых, рассмотретьразвитие зарубежной историографии.
При написании даннойработы я использовала книгу Манфрейда «Великая Французская революция», в нейподробно описаны этапы Французской революции, а так же приведены статьи обисториографии этого периода. Манфрейд относиться к марксиско-ленинскойконцепция, и я считаю, что его книга наиболее точно отражает позицию историковэтой школы.
При написании раздела осовременной российской историографии мне помогли статья Адо и монографияГордона «Великая французская революция в советской историографии». В них былиизложении основные пути развития молодой пост-советской историографии. Для пониманиязарубежной историографии мне очень помогли статьи Чудинова в «Французскомежегоднике».
Главапервая. Отечественная историография Великой французской революции1.1 Советская историографияСоветская историография –это своеобразный научный феномен ХХ века. Ей свойственна высока степеньинтенсивности и политический контроль.
Огромное воздействие нанее оказывало то, что проблематика Французской революции была в нашей странеособенно прямо сопряжена с идеологической и политической борьбой. Французскаяреволюция стала органическим элементом российской и советской javascript:mw(%22/images/tree/3605-1.jpg%22)политической культуры, ее понятия — своеобразным кодом. Еще в предоктябрьские годы большевики и меньшевики в ходеожесточенных споров о путях русской революции постоянно обращались к по-разномутолкуемому опыту Франции конца ХVIII в. В то время в большевистской партииразвернулась острая борьба по вопросам дальнейшего развития страны, вновьФранцузская революция (прежде всего проблема термидора) оказалась на остриеполитической полемики. Постоянная апелляция к революционному опыту Францииконца ХVIII в. в предоктябрьский, а затем и в послеоктябрьский период привела ктому, что после разгрома «уклонов» в партии потребовалось создании внашей историографии единой, официально признанной концепции не толькоОктябрьской, но также и Французской революции.
Такая концепция былавыработана (отчасти и официально «декретирована») в конце 20-х — 30-егоды; она доминировала в нашей литературе вплоть до конца 60-х, а во многом — до начала 80-х гг. В целом, эта концепция шла в русле «классической»интерпретации французской революции, характерной для демократической, преждевсего марксистской историографической традиции. Труды, созданные советскимиисториками, поставили целый ряд новых проблем и обогатили знания о Французскойреволюции.[1]
Веем советским работамприсуще несколько характерных черт. Во-первых, упрощенное, прямолинейное применение принципа классового подхода кизучению и осмыслению Французской революции. Поскольку революция былабуржуазной, на первый взгляд выдвигался критерий «буржуазнойограниченности». В начале 30-х годов был выдвинут и директивный тезис отом, что главная задача советских историков при создании учебников по новойистории — показать коренную противоположность между революцией буржуазной исоциалистической (соответственно, между революциями Французской и Октябрьской).Все это наложило печать на анализ и историческую оценку целого ряда важнейшихактов и институтов, созданных Французской революцией, в том числе — знаменитойДекларации прав человека и гражданина 1789 г. Основной акцент делался на том, что среди провозглашенных ею прав человека утверждалось и право собственности,считались чисто формальными, «абстрактными», такие права личности каксвобода, безопасность, сопротивление угнетению, презумпция невиновности.[2]
Второе, что надо отметить- над советской историографией Французской революции с момента ее становлениядовлела прямая или мысленно подразумевавшаяся аналогия с Октябрьской революцией(при том, что неизменно подчеркивалась их противоположность) и с последующейисторией нашей страны. Такая установка вела к тому, что наиболеепрогрессивными, заслуживающими особого внимания, казались те аспекты ееистории, которые хотя бы внешне перекликались в позитивном плане с Октябрьскойреволюцией. Этот подход на десятилетия определил ориентацию исследований. Вцентре внимания до самого последнего времени находились, с одной стороны,крайне левый фланг Французской революции, наиболее радикальные политическиетечения и идеи, с другой — массовые народные движения. Можно сказать, чтоФранцузскую революцию изучали только исключительно «снизу» (говорясловами Ж.Лефевра) и с ее левого фланга. В этой области сделано много; однакоодносторонность научной ориентации суживала, обедняла и поле исследования иобщее видение революции, лишало его необходимой целостности.
Третья особенностьсоветской историографии Французской революции, тесно связанная с предыдущей — привилегированное место, которое занимали в ней якобинский период, самиякобинцы и якобинизм. Здесь, несомненно, работали отмеченные выше аналогия сОктябрьской революцией, а также и восходящая к началу века аналогия междуякобинцами и большевиками. Естественно, такой подход диктовал чрезвычайновысокую историческую оценку якобинской диктатуры (критике подвергалась, восновном, «классовая ограниченность» якобинцев, их приверженностьидее неприкосновенности частной собственности), делал из якобинской республикиточку отсчета, критерий для оценки других политических течений и периодовреволюции. Характерно, что в школьном учебнике 1933 г. именно якобинская диктатура рассматривалась как наивысшее достижение Французской революции:«В результатах деятельности этой первой в истории диктатуры народных низови заключается громадное историческое значение Великой французскойреволюции». Все это обусловило своеобразный «якобиноцентризм»советской историографии — многие десятилетия история якобинской диктатурыоставалась в ней центральной темой.[3]
В советской литературе,особенно в работах общего характера, революционный переворот конца XVIII в.трактовался обычно как жесткий рубеж между двумя социально-экономическимисистемами. В итоге получалось жесткое, «линейное» пониманиеосуществленных революцией преобразований в области экономической и социальной:1789 год — господство феодализма и феодального дворянства, 1799 год — господство капитализма и капиталистической буржуазии. За 10 лет — полная сменаэкономических и социальных структур. Революция порою выступает как своеобразныйдемиург капиталистической системы.
Проблема террора вякобинский период в советской литературе не рассматривался, так как этопротиворечило идеализации якобинцев, к которому стремились историки тоговремени.[4]
Большое внимание к якобинцамуделял В.И. Ленин, это тоже наложило отпечаток на работы советских историков. 1918 г. Максимильяну Робеспьеру Был поставлен памятник по указу Владимира Ильича. На своемвыступлении в 1905 году Ленин назвал большевиков якобинцами социал-демократии.«Историки пролетариата видят в лице якобинцев наивысший подъемов угнетенногокласса в борьбе за свободу».[5]
Наиболее известныесоветские историки, специализировавшиеся на изучении истории Французскойреволюции, – А.З. Манфред, Б.Ф. Поршнев, В.М. Далин, В.Г. Ревуненков, – а такжеисторики следующего поколения – А.В. Адо, Г.С. Кучеренко, А.В. Гордон оставилинезабываемый след в изучении Французской революции. Они уделяли особое вниманиероли масс, и активности левого крыла — якобинцев.
Особенно интересны работыМанфреда. В них он особое место уделял Максимильяну Робеспьеру. Дает высокуюоценку его деятельности. Монография «Три портрета эпохи Великой французскойреволюции» представляет собой ценный вклад в исследование истории и культурыФранции. Читателя привлечет новое толкование различных исторических процессов,которое не является общепризнанным. Но наш взгляд оно весьма правдоподобно,основано на глубоких многолетних размышлениях автора. [6]А.З.Манфредраскрыл внутреннее содержание больших общественных процессов, через образы трехисторических деятелей той эпохи. Наиболее ценным в этой работе стало, на нашвзгляд, именно такое видение событий Французской революции. В своих работахавтор идеализирует портрет Робеспьера, видя в нем одного из самых яркихпредставителей революции ХVIIIв. [7]
1.2 Современная Российская историографияПост-советскаяисториография – относительно новый исторический феномен, открывающий собоюновый, важный этап российской историографии. Основным фактором, определившимего особенности, стали экономические, политические и идеологические изменения,происшедшие в России за последнее десятилетие. Кроме того, немаловажную рольсыграли влияние так называемого «ревизионистского» направления французскойисториографии и смена поколений советских историков.
В 1980-е 1990-е произошел радикальный демонтаж канонической советской (или посамоопределению ее сторонников – «марксистско-ленинской») трактовки Французскойреволюции XVIII в. То, что тогда случилось, сегодня нередко именуют висторической литературе «сменой вех». Произошли поразительные перемены, которые за относительно короткий срокпережила данная отрасль отечественной историографии. Уже сама по себе скорость,с которой произошли указанные перемены, вызывает удивление и заставляетзадуматься о причинах столь стремительного крушения марксистско-ленинскойинтерпретации в одной из наиболее идеологически значимых и приоритетныхотраслей советской исторической науки. Все-таки перемены в историографии, вотличие от политики, происходят не слишком быстро. Если для смены политическогостроя может хватить считанных месяцев, то на смену историографических парадигмобычно уходят десятилетия: новые эпистемологические ценности и методологическийинструментарий усваиваются и осваиваются на протяжении достаточнопродолжительного времени, еще годы нужны на создание исследований в рамкахновой парадигмы и, наконец, еще немало воды утечет, пока новое возобладает надстарым. «Смена вех» же произошла менее чем за одно десятилетие: так, в 1986 г. появилась монография Л.А. Пименовой пожалуй, первое крупное исследование отечественногоисторика, решительным образом поставившее под сомнение советский канонобъяснения Французской революции, а уже в 1995 г. А.В. Адо уверенно констатировал, что «советская историография Французской революции завершиласвое существование».[8]
В середине 80-х гг. внашей историографии наметились сдвиги, обновление и диверсификацияпроблематики. Появился ряд интересных работ, посвященных дворянству, буржуазии,истории жирондистов, как особой формы политической организации буржуазии. Новымпоколением историков начинает осваиваться важная тема истории массовогосознания революционной эпохи.
В своей работе Адо пытаетсяпересмотреть взгляд на якобинскую диктатуру. Всоветской литературе особенно много упрощенныхпредставлений, требующих пересмотра. Главное здесь — недостатокнаучно-критического начала, идеализация самих якобинцев и созданной имисистемы, которая в течение десятилетий довлела над нашей историографией. Именнов этой области на работы историков (и на само их сознание) особенно мощновоздействовали обстоятельства, находящиеся вне науки, особенно жестко«работали» аналогии с Октябрьской революцией и последующей историейнашей страны.
В середине 60-х — 70-егг. с критикой устоявшейся к тому времени концепции якобинской диктатурывыступил В.Г.Ревуненков. При этом он не отказывался от высокой в целомисторической оценки этого периода как кульминационного этапа революции.
В последнее время, в ходеперестройки, возникла в нашей литературе своеобразная реакция отторжения поотношению к якобинскому периоду Французской революции. Она обозначиласьособенно отчетливо в публицистике. Отмечу ответ одного из авторов журнала«Наш современник» поэту Е.Евтушенко, который сравнил нашихконсерваторов с вандейцами. Отвечая на эту аналогию, А.Широпаев писал:«Кого же в таком случае Е.Евтушенко считает положительными героями?Якобинцев с их гильотиной? Марата, требовавшего миллиона с лишним голов дляпобеды революции? Революционных сектантов, для которых народ был всего лишьабстрактной массой, „навозом“?» В публицистике же возникла ианалогия между опытом политики Робеспьера и сталинизмом. Эта реакция отторжениявидна отчасти и в историографии. На заседании «круглого стола» вИнституте всеобщей истории (сентябрь 1988 г.) говорилось: «Великие просветители мечтали о веке Разума, Справедливости и Закона. Вместо этого Революцияпринесла беззаконие и террор».
В разработке проблемякобинского периода очень нужна сейчас исследовательская и научно-критическаяработа, раскованное мышление и постановка научных проблем, рассмотрение и давнопоставленных проблем в новой системе научных координат.
Не стоит переходить отидеализации и прославления якобинцев перейти к безоговорочному осуждению,предать их исторической анафеме и, тем самым, интегрироваться в очень давнюю иныне весьма влиятельную антиякобинскую историографическую традицию. Это было быповторением не лучших наших традиций — на смену одним мифам создавать иные,следуя меняющейся политической конъюнктуре.
Если говорить в этойсвязи о подходе к Французской революции, Адо выделяет два плана.
Есть план научногоисторического анализа всех острых и сложных проблем Французской революции вконтексте ее эпохи, где задача историка не столько дать нравственную или инуюоценку, сколько объяснить и понять.
Но есть и иной план — наследие Французской революции в контексте современной эпохи. И здесь в полноймере новое мышление вооружает нас в размышлениях о том, что из наследияреволюции сохраняет немеркнущую ценность и что должно быть рассмотрено именнокак присущее лишь той эпохе, отнесено к тем кровавым формам историческоготворчества, которые мы не можем принять сегодня.
Он считает, что нет нуждыстремиться к созданию некой общеобязательной для всех историков концепцииякобинского периода Французской революции, как и всей этой революции в целом.Очевидно, в перспективе — кристаллизация различных концепций, альтернативных,конкурирующих, сближающихся и расходящихся. В этом ведь и состоит нормальныйпроцесс развития любой науки.[9]
Советская академическаяисториография Французской революции в начале 80-х находилась в глубокомкризисе. Активизация в нашей странеисследований по указанной тематике начнется только с середины 1980-х, когда висториографию Французской революции придут новые люди, большинство из которыхсоставят ученики А.В. Адо и Г.С. Кучеренко, воспитывавшиеся, в отличие отколлег старшего поколения, уже не только на марксистском каноне, а на гораздоболее широком круге идей, представленных в мировой научной литературе.
Самой крупной изпубликаций стала серия «Великая французская революция: документы иисследования», выпущенная Московским университетом по инициативе А.В. Адо и подего редакцией. В этот период Н.Н. Молчанов написал «параллельные» биографиимонтаньяров Дантона, Марата и Робеспьера.
Интересной для насявляется и точка зрения Гордона, который рассматривает якобинское восстаниемая-июня 1793 г. как «народное» и «глубоко патриотическое», как«кульминационный пункт Великой революции». Он считал, что благодаря якобинскойдиктатуре Франция победила феодализм в аграрной сфере и иностраннуюинтервенцию.
Смена исследовательскихпарадигм в отечественной историографии Французской революции не сопровождалась научнымиспорами хотя бы уже потому, что марксистско-ленинская наука находилась к томувремени в довольно запущенном состоянии.
Более того, у нее вРоссии вообще не нашлось защитников среди практикующих историков Французскойреволюции. Выступления же профессора В.П. Смирнова в защитумарксистско-ленинской трактовки данной темы – специалиста, безусловно,авторитетного в сфере новейшей истории Франции, но собственно историейРеволюции никогда не занимавшегося, носят, все же скорее абстрактно-ностальгический,нежели конкретно-исторический характер.
Желающих охранятьограждающие ее «вехи» не находилось, и тем, кто вновь пришел сюда, оставалосьтолько снять эти «вехи» и спокойно перенести на другое место.[10]
Важным для нашейисториографии Французской революции в 80-90 годы является также расширение иобновление проблематики исследований. До этого Французскую революцию изучалипочти исключительно «снизу» и «слева»; это направлениеисследований отнюдь не утратило своего значения. Но оно не должно бытьединственным. «За кадром» нашей историографии оставались некоторыекапитальные проблемы революционной истории. Мы совсем или почти совсем неизучали «верхи» общества той эпохи — дворянство и буржуазию; новозможно ли без обращения к этой проблематике выработать целостное пониманиереволюции, которую мы рассматриваем как антифеодальную и буржуазную? Вне полязрения наших историков оставался весь лагерь контрреволюции, неоднородный иочень противоречивый в плане политическом. Совсем не затронута представляющаяогромный интерес тема Вандеи — массового крестьянского движения, которое вплане социальном было, как и движение санкюлотов, антибуржуазным, но, в отличиеот него политически было ориентировано против революции. Наконец, до последнеговремени почти не привлекали внимания историков политические течения и деятели«правее» якобинцев, в частности, фельяны и жирондисты.
Вопрос о политическихгруппировках выводит на более широкую проблему политической революции в целом.Долгое время обновление знаний о Французской революции шло в русле изучения еесоциальной истории. Сейчас наметился возврат — на современном уровне — кпроблематике политической истории. Думаю, ее разработка представляет для насбольшой интерес. Французская революция высвободила гражданское общество из-под пресса,довлевшего над ним государства старого порядка. Одновременно, она создаваласовременные формы политической жизни и государственности. Как в процессе созданиябуржуазного государства шло формирование инфраструктуры политической демократиив ее государственных и внегосударственных (политические течения, группировки,партии) формах? Каким образом французское общество, в том числе народные массы,только что освободившиеся от авторитарно-бюрократической системы, участвовало вэтом процессе? Все эти вопросы очень мало нами затронуты, в сущности, почти непоставлены.[11]
Вывод: историографиясоветского времени накопила богатейший материал по истории Великой французскойреволюции, в том числе якобинскому периоду. Особо внимание в ней было уделеновлиянию народных масс, исследования деятельности самих якобинцев. Но, к сожалению,из проведения постоянных аналогий между французской революции и Октябрьской, атакже давлением марксиско-ленинской идеологии привело к упущению ряда моментови неправильный анализ и не точную оценку исторических событий.
Пост-советскаяисториография находится в стадии становления. Она являет собою результатразрыва с советской историографией, но при этом сохраняет и многие из еетрадиций. На сегодняшний момент перед ней стоит множество вопросов, на которыеей предстоит ответить.
Глававторая. Зарубежная историографияВ XIX в. Была создана «классическая» историография. К ней относятся такие историки как Ф.Минье,А.Тьера, А.Олара, утверждавших, что якобинское правительство было, прежде всего,правительством национальной обороны, а террор, составлявший стержень егополитики, — всего лишь вынужденным средством защиты от внешних и внутреннихврагов. Конечно внешняя опасность была, но она была далеко не единственным факторомприхода к власти якобинцев.
Едва ли может бытьпризнана удовлетворительной и широко распространенная в «классической»историографии «социальная» трактовка якобинского режима, согласнокоторой его политика служила интересам определенного общественного слояФранции. Такая точка зрения, высказанная в публицистике еще во время революцииГ.Бабефом, П.Т.Дюран де Майаном и поддержанная в XIX в. историкамисоциалистического направления — Ф.Буонарроти, Л.Бланом, — стала преобладающей вXX столетии, когда на ведущие позиции в изучении Французской революции концаXVIII в. вышли исследователи-марксисты, именно в социальном подходе видевшиеключ к научному пониманию политических явлений.[12]
В те времена ужеустоялась историографическая догма, представлявшей собой смесь подпорченногомарксизма и безапелляционного робеспьерства.
В середине прошлого векав мировой историографии в связи с переоценкой роли революции в истории Франциии Нового времени со стороны так называемых «ревизионистов» или«критической» историографии революции. Их родоначальник английскийисторик А.Коббен еще в 1955 г. отверг в качестве «мифа» восходящую кисторической мысли периода Реставрации «классическую» интерпретациюВеликой французской революции как революции буржуазной.
Работы Коббена вызвали уменя особый интерес. Так как в них он создает «эффект присутствия» Он считалисторию не строгой наукой, а художественным творчеством. Позволял себе «переосмысливать источники» если его точка зрения не совпадала с источниками.[13]
В своих работах онрассматривает проблему связи между просвещением и его влиянием на Французскуюреволюцию. Кобб подвергает критике положение, что революция была вызванараспространением идей просвещения.
Но, во-первых, в целом А.Коббен преуменьшает политическое воздействие французского Просвещения нареволюцию на том основании, что французское Просвещение не создалосистематической политической теории. Даже Общественный договор… не имелустановленного влияния перед революцией и имел только очень спорное влияние вовремя ее хода
Во-вторых, А. Коббенполагает, что политические идеи революции не имели в качестве своего источникаПросвещение. По его мнению, центральной политической идеей революции была идеянародного суверенитета. Но это новое изобретение революции, ее нет упросветителей, ее выразил Сиейес, отмечает А. Коббен. Только у Руссо естьпохожая мысль, но у него суверенитет не абсолютен.
В-третьих, Просвещение,по А. Коббену, — это синоним индивидуализма. В противовесу революция — этоначало эпохи национализма. Либеральные идеи Просвещения резкопротивопоставляются А. Коббеном революционному терроризму, олигархии идиктатуре. Таким образом, он вновь оправдывает Просвещение, как и раньше в своейработе «В поисках гуманности» Коббен признает в политической идеологииреволюционеров наличие элементов либерализма, позаимствованных у Локка,гуманистических идей и знаний в области юриспруденции.
Конечный вывод А. Коббеназвучит двояко, в стиле ревизионизма… Влияние
Просвещения не можетигнорироваться в любой истории французской революции; но революционеры непрокладывали свой ход его светом в начале, они не держали курс кораблягосударства в гавань Просвещения.
На основе изучения новых исследованийв области Просвещения и вследствие трагедии Второй мировой войны А. Коббенначинает осуществлять ревизию проблемы связи Просвещения и французской революции.Сущность этой ревизии — в преуменьшении влияния Просвещения на революцию, вминимизировании причинно-следственной связи между этими явлениями ипротивопоставлении их. Ревизия начала производиться с 1930-х гг., задолго доофициального выступления
А. Коббена с пересмотромхарактера французской революции (середина 50-х гт. XX в.).[14]
Интересна и другая работазарубежного историка В 1965 году Фюре совместно с Дени Рише опубликовал историюРеволюции, воспринятую стражами революционной ортодоксии как недостаточносоответствующую их убеждениям. В те времена не было принято шутить систориографической догмой, представлявшей собой смесь подпорченного марксизма ибезапелляционного робеспьерства. Фюре и Рише достаточно вольно обошлись сосвященным понятием «буржуазной революции» и с идеей, что Революциябыла единым «блоком», то есть что 1789 год неотделим от Террора. Они«осмелились» рассматривать диктатуру II-го года как«пробуксовывание» и отказались оправдать Террор необходимостью иобстоятельствами (войной). Знаменитая статья Фюре «Революционныйкатехизис» (1971) содержала нечто большее, чем отражение нападок; это былаблестящая, хлесткая критика идеологических предрассудков, методологическойнесостоятельности, противоречий и схематичности, так называемой якобинскойвульгаты.
В своей работе он оченьчасто ссылается на Токвиля. Он вписывает Революцию в очень долгую историю,историю медленного перехода от аристократического мира к миру демократическому.Следуя его мысли, акцент перемещается от логики классов к логике отношений междугосударством и обществом. И он допускает «кощунство», если можно таксказать, признав за абсолютной монархией главную роль в создании условий,сделавших Революцию возможной.
Благодаря этим работамокончательно оформилась «ревизионистская» концепция революции,ограничивающая ее прогрессивное значение так называемой «революциейэлит», т.е. периодом господства буржуазно-дворянского блока во времяУчредительного собрания 1789-1791 гг., и либеральными преобразованиями вполитической области. Напротив, народные движения, якобинское правление исоциально-экономические свершения этого периода оценивались как реакционныеаспекты революции, задержавшие поступательное развитие страны покапиталистическому пути. «Деякобинизация» становилась центральным пунктом.[15]
Леруа Ладьюри создаеттеорию «неподвижной» историю. В своих работах главное подчеркивалмировосприятие и ментальность людей. Он придавал большое значение изучениюгеографического фактора, природы окружавшей человека. Он считал, что картинамира сельского населения, составляющего большинство населения страны. Бурныеполитические перипетии, Возрождение, Реформация, научная революция, Просвещение— все это практически не затрагивало массы.
После 1945г. происходитпересмотр взглядов на Французскую революцию, как в историографии, так и вуниверситетах. Особенно большое распространение идеи марксизма получили воФранции. Альберт Матьез и Жорж Лефевр, Ферфан Бродель в их работах можновстретить ссылки, как на Маркса, так и на других антимаркситских ученых.Примером может послужить работа Броделя «Социально и экономическая ИсторииФранции»
Из этого лагеря историковможно услышать и критику работ Кобба, Фюре и Рише. Их работы считалисьантинаучными, политическими, с целью анти пропаганды идей коммунизма исоциализма. Манфрендом было отпущено в их сторону много замечаний и критика. Онсчитал, что работы этих авторов мешают прогрессу мировой исторической науке иподлинно научных тенденций.
Социальный подходсуществует и на сегодняшний день. Историки-марксисты по-прежнему отдаютпредпочтение именно этому методологическому подходу. М.Вовель, К.Мазорик(Франция), К.Тонессон (Норвегия), Т.Шидзука (Япония) весьма критическиотозвались об имеющей сегодня место в мировой, включая российскую,историографии рассматриваемой темы ярко выраженной тенденции к отказу отабсолютизации социального подхода и стремлению расширить методологическуюоснову изучения революции.
Столь упорнаяприверженность к прежней методологии, в значительной степени обусловившаянынешний спад в исследовании якобинской тематики, вызвана не столько научными,сколько идеологическими мотивами. Историография революции все еще крайнеполитизирована. И допустить, что в якобинский период имел место острейшийконфликт между обществом в целом и государством, репрессивный аппарат которогоиспользовался определенной политической группой для осуществления чистоутопического проекта, противоречившего реальным интересам всех более или менеезначительных социальных слоев, для историков левого толка невозможно прежде всегопо идеологическим причинам, поскольку тем самым они признали бы обоснованностьнекоторых из подходов к решению рассматриваемой научной проблемы,предлагавшихся в свое время консервативными авторами — Э.Бёрком, И.Тэном,О.Кошеном, — а сегодня — историками-«ревизионистами».[16]
Перспективы дальнейшейразработки проблемы якобинизма будут зависеть, прежде всего, от того, насколькоисследователям удастся преодолеть идеологический раскол в историографии Великойфранцузской революции, отказаться от абсолютизации любой из методологическихсхем и придти к синтезу подлинно научных достижений, полученных в рамках различныхподходов.
Вывод: ИсториографияЯкобинской революции прошла большой путь своего развития. Она богата разнымишколами и интересными точками зрения. В ХХ веке на зарубежную историографию также влияли политические изменения в мире. В отличие от советской она имела неодну точку зрения, и не пыталась рассмотреть французскую революцию только как линейныйпроцесс. Правда, в середине века на нее так же начали влиять коммунистическиеработы, но в отличие от СССР они не стали единственным. К сожалению, нельзя былоне заметить тот факт, что многое, что открыла советская историография, порой необъективно отвергалось или не замечалось зарубежной.
Заключениефранцузскийреволюция якобинский
Историография очень тесносвязана с социально-политическими явлениями, которые происходят во времяавтора. Это я заметила при написании свое работы. Поэтому при прочтении книг,монографий или статей нужно знать к какому времени они относятся.
В первой главе, ярассмотрела путь развития отечественной историографии. Нельзя не заметить,какой вклад был внесен нашими учеными историками в изучении Французскойреволюции, особенно якобинского периода. Современной историографии хотелось быпожелать не забывать, то что уже накоплено, и продолжать изучать эти проблемыпо разными углами зрения, которые не могли сделать их советские коллеги.
Во второй главе, ярассмотрела основные работы Зарубежных авторов. Их точка зрения интересна иотличается от советской историографии, но мне не понравилось в некоторыхработах, то, что авторы пытались рассматривать события и явления Французскойреволюции локально и узко.
Сейчас, когда уже нетпротивостояния двух политических систем, хотелось бы что бы цепочка событий,выстроенная советскими учеными, дополнилась глубиной зарубежных авторов, асовременная историография заполнила проблемы и спорные вопросы. Ведь на сегодняшнийдень это реально сделать.
Конечно же, при написаниясвоей работы я не смогла ознакомиться со всеми точками зрениями историков и ихработами. Но, то, что я узнала, помогло мне взглянуть на Французскую революциюи якобинский период с разных точек зрения.
Списоклитературы1. Манфред А.З. Великая Французская революция.«Наука» 1983г.
2. [1] А.В. Гордон. Великая французскаяреволюция в советской историографии. Москва: Наука, 2009
3. Манфред А.З. Три портрета эпохи ВеликойФранцузской революции. М., 1979.
4. А.В. АдоФранцузская революция в советской историографии. М., 1998г.
5. А.В. Чудинов.Утопии века Просвещения. Москва, ИВИ РАН.
6. В.И. Ленин Полноесобрание сочинений т.32
7. А.В. ЧудиновСоветская историография Французской революции в начале 1980-х гг. М. 1995г.
8. В. П. Астафьева «Проблема связи просвящения и французскойреволюции XVIII вработах А.Кобана» Краснодар. 2000г.
9. Новая и новейшаяистория. 1996. № 5. C.73-99.
10. А.В. Чудинов. // Французскийежегодник 2004. М., 2004.

Подготовили:

Влад Куюжуклу

Игорь Мясников

Социальное и экономическое положение Франции до Великой революции. Причины революции.

К 70-м годам XVII века из 25-миллионного населения Франции 22 млн. составляли крестьяне. По сравнению с Англией, где к этому времени уже произошла аграрная революция, во Франции в сельском хозяйстве ещё сохранялись старые традиционные отношения.

Несмотря на то, что крестьяне были лично свободны, они не имели права владеть землёй. Землёй владели сеньоры. Впрочем сеньоры владели всем: мельницей, хлебопекарней, давильней для винограда, правом ловить рыбу, охотится. Бывало такое, что сеньоры охотились прямо на полях крестьян, уничтожая посевы. Сеньор обладал судебной властью.

Жизнь крестьян.

Крестьяне были задавлены налогами: католической церкви они платили десятину, государству – подушную подать и другие налоги.

Домом крестьянина чаще всего жалкая хижина, а иногда и полуземлянка без окон и печной трубы. Пища была скудная, болезни частыми.

Сословия во Франции.

Правление Людовика XV.

После смерти Людовика XIV королём становится его правнук Людовик XV. До его совершеннолетия страной правили министры, король же танцевал и охотился.

Королевский двор стал ещё более пышным, а королевская казна ещё более опустела. Забота у Людовика была одна – выкачивать средства из страны для поддержания роскоши двора. Он довёл государство до банкротства. На все предостережения он отвечал: «На мой век хватит, пусть мой преемник выпутывается как знает».

К 70-м гг. XVIII века экономическое положение Франции ухудшилось. Король вел не слишком удачную политику: страна участвовала в нескольких войнах против Англии. Военных побед Франция не одержала , а казна совсем опустела.

Старый порядок королевской власти вызывал недовольство всех слоев населения: крестьян, стремившихся получить землю в собственность; буржуа, стремившихся принимать участие в управлении страной; наемных работников, городских низов, роптавших против тяжелой и голодной жизни. Все вместе они считали нужным уничтожить привилегии первого и второго сословий.

Начало правления Людовика XVI и ветер больших перемен.

В мае 1774 года умер Людовик XV и королём становится его внук, девятнадцатилетний Людовик XVI. Он был неопытен и так же, как и его дед, политикой не увлекался, а любил охоту и слесарное ремесло. Его женой была, дочь австрийской императрицы, Мария Антуанетта. Она имела большое влияние на своего мужа.

Реформы Людовика XVI

Вся Франция ждала реформ, и король склонился к их проведению: он восстановил парижский парламент и назначил на пост генерального контролера финансов крупнейшего учёного-экономиста Жака Тюрго. Программа Тюрго была нацелена на вывод страны из кризиса путём реформ. Тюрго предложил не вводить дополнительные налоги, отменил твёрдые цены на зерно, начал уничтожать цеховое устройство, собирался покончить феодальными правами дворянства и церкви.

1774 год оказался неурожайным: цены на хлеб резко возросли. Это вызвало «мучную войну» – толпы бедняков захватывали обозы с зерном и хлебные склады. Был устроен даже поход на Версаль, с требованием дешевого хлеба. На черных от копоти стенах домов в городах появлялись надписи: «Если хлеб не подешевеет, а министра не сменят, мы истребим короля и весь род Бурбонов.»

1774 год оказался неурожайным: цены на хлеб резко возросли. Это вызвало «мучную войну» – толпы бедняков захватывали обозы с зерном и хлебные склады. Был устроен даже поход на Версаль, с требованием дешевого хлеба. На черных от копоти стенах домов в городах появлялись надписи: «Если хлеб не подешевеет, а министра не сменят, мы истребим короля и весь род Бурбонов.»

Собрание Генеральных штатов.

Для того чтобы ввести новые налоги, необходимо было собрать Генеральные штаты, не собиравшиеся уже почти 200 лет.

5 мая 1789 года в Версальском дворце король открыл заседание Генеральных штатов.

270 депутатов от дворян, 291 депутат от духовенства и 600 избранников от третьего сословия заняли свои места. Людовик XVI повелел им утвердить новые налоги. Это требование не устраивало депутатов третьего сословия.

Появление Учредительного собрания.

17 июня депутаты третьего сословия объявили себя представителями всей нации – Национальным собранием. Сторонники реформ первого и второго сословий присоединились к ним. Они собирались покончить с абсолютизмом.

Королю не понравилось данное собрание, и он велел всех разогнать. Тогда депутаты третьего сословия собрались в зале для игры в мяч и дали клятву не расходиться, пока не создадут конституцию для Франции.

Национальное собрание провозгласило себя Учредительным собранием. Это произошло 9 июля 1789 года. Все газеты писали, что Французская революция закончилась, не пролив ни капли крови. Но жаль, что люди не видят будущего…

Начало великой революции

Тайна железной маски

В дальнейшем в истории крепости нет ничего славного: семь раз она осаждалась и шесть раз сдавалась практически без боя. Среди узников Бастилии можно отметить герцога Немурского из династии Арманьяков, знаменитую “Железную маску” (предположительно, брата-близнеца Людовика XIV, родившегося двумя минутами раньше него), философа и писателя Вольтера, попавшего сюда за серию сатирических стихов и приговоренного потом к изгнанию, великого оратора первых лет революции графа де Мирабо и многих других.

Как брали Бастилию

Во время восстания в Париже в 1789 году у стен Бастилии 14 июля около 9 часов утра собралась толпа парижан, намеревавшихся захватить находившееся в ней оружие. После полудня восставшие пошли на штурм. Им противостояло 30 швейцарских гвардейцев и 95 ветеранов.

Перестрелка длилась четыре часа; она усилилась, когда к восставшим присоединились части королевской гвардии с артиллерийскими орудиями. В 5 часов вечера гарнизон крепости капитулировал, получивши обещание сохранить жизнь. Но толпа, ворвавшаяся в крепость, не пощадила никого . Коменданта растерзали по дороге к Ратуше. А освобожденных узников с триумфом пронесли на руках по улицам Парижа.

Поход женщин на Версаль

Бегство короля.

Многие дворяне бежали за границу во имя “спасения белого флага” ( флага Бурбонов), поэтому эмиграцию стали называть “белая эмиграция”. Они ждали, что к ним присоединится и король. Но Людовик колебался. Но всё-таки он решил бежать.

20 июня 1791 года он с семьей тайно покидает дворец, переодевшись лакеем. В карете королевская семья отправляется в сторону западной границы. Но через два дня его узнали и оправили в Париж. В столице его встретили страшным молчанием. Людовика XVI обвинили в в измене революции.

Многие из них были сторонниками реформ. Жирондисты считали, что монархию надо во что бы то ни стало свергнуть.

Многие из них были сторонниками реформ. Жирондисты считали, что монархию надо во что бы то ни стало свергнуть.

Якобинцы.

Во время революции во Франции появились политические клубы вместо партий. Самым влиятельным клубом был клуб якобинцев. Он получил такое название потому, что его члены собирались в монастыре святого Якоба. Среди представителей клуба были люди из буржуазных слоев населения. Вождями этого клуба были Максимилиан Робеспьер, Жан Поль Марат и Жорж Дантон.

Термидорианский переворот

Термидорианский переворот стал возможен из-за обострения внутренних противоречий якобинской диктатуры. Якобинцы сумели в кратчайшие сроки решить главные задачи буржуазной революции — сломить и уничтожить феодализм, обеспечить национальное единство страны. Однако якобинцы не затронули самого способа производства, основывавшегося на частной собственности, и потому не могли остановить быстрого роста экономической мощи крупной буржуазии.

Угроза феодальной реставрации заставляла буржуазию и зажиточное крестьянство временно мириться с якобинской диктатурой. Когда же победы на фронтах устранили опасность реставрации, эти социальные слои стали стремиться к избавлению от тяготившего их режима.

9 термидора на заседании Конвента заговорщики провели решение об аресте руководителей революционного правительства. В защиту М. Робеспьера и его сторонников стихийно поднялось плебейство Парижа и освободило их из-под ареста; Робеспьер, Сен-Жюст. Ж. Кутон оказались в здании ратуши, под защитой народа; против заговорщиков выступили вооруженные санкюлоты. Но перевес сил был на стороне термидорианцев, а робеспьеристы проявили нерешительность. Располагая большинством в Конвенте, термидорианцы объявили Робеспьера и его соратников вне закона, в ночь на 10 термидора их вновь арестовали и утром 10 термидора без суда гильотинировали.

Контрреволюционная сущность Т. п., прикрывавшегося лозунгом «Революция против тирании», вскоре стала очевидной: были ликвидированы демократические социальные завоевания якобинской диктатуры, отменен максимум, начался контрреволюционный террор. Т. п. поставил у власти крупную буржуазию (интересы которой выразила образованная в 1795 Директория).

Свержение монархии.

10 августа 1792 года около 29 тысяч повстанцев, которыми руководила Парижская Коммуна ( революционная городская власть) окружили королевский дворец. Законодательное собрание приняло решение об отречении короля и созыве нового верховного органа власти – Национального конвента.

Казнь Людовика XVI

Всю страну волновала судьба Казнь Людовика XVI . Некоторые партии требовали суд над королём и его казнь. Конвентом было принято решение судить короля.

Людовику предъявили обвинение в измене родине и назначили смертную казнь. 21 января 1793 года в 10 часов 10 минут его обезглавили не гильотине. Тело короля отвезли на кладбище Мадлен и похоронили в слое негашеной извести.

Якобинцы правят страной. Провозглашение Республики.

После того, как якобинцы выиграли в политической борьбе с жирдонистами, они провозгласили жирдонистов (подозрительных) врагами революции. На улицах устанавливали специальных стражников – санкюлотов. Санкюлоты (прозванные так потому, что они носили бриджи) следили за народом и убивали подозрительных.

В июне 1793 года Конвент принял новую Конституцию, провозглашавшую Францию Республикой.

ТЕРРОР

17 сентября 1793 года Конвент принял декрет о “подозрительных”, который предписывал брать под арест всех “подозрительных”. Все оставшиеся жирондисты были арестованы и казнены. Аристократы, роялисты, священники отправлялись на гильотину. Робеспьер некоторое время правил единолично, пока сам не лишился головы..

В июле 1794 года Якобинский террор закончился.

Директория. Конец революции.

В 1795 году была подписана новая конституция и сформировано слабое правительство, названное Директорией. Война шла полным ходом, и революционные армии Франции завоевали Нидерланды и юг Германии. Вскоре под командованием молодого генерала Наполеона Бонапарта они захватили Италию, Швейцарию и Египет Росли власть и популярность Наполеона, и в 1799 году он упразднил Директорию и стал править страной.

Наполеоновские войны

Наполеоновские войны — под этим именем известны, главным образом, войны, которые велись Наполеоном I с разными государствами Европы, когда он был первым консулом и императором (1800—1815). В более широком смысле сюда относится и итальянская кампания Наполеона (1796 —1797), и его египетская экспедиция (1798—1799), хотя их (особенно итальянскую кампанию) обычно причисляют к так называемым революционным войнам.

Французский республиканский календарь

Французский республиканский (революционный) календарь был введён во Франции в ходе Великой французской революции декретом Национального конвента от 5 октября 1793, отменён Наполеоном с 1 января 1806. Календарь был разработан специальной комиссией под руководством Жильбера Ромма и знаменовал разрыв с традициями, дехристианизацию и «естественную религию», ассоциируемую с природой.

О календаре

Париж

Как и везде, в Париже в 17 — 18 веках укрупняется масштаб. Создаются новые большие регулярные площади, первая из которых — площадь Вогезов, в центре площадей ставятся конные статуи королей. Вместо городских ворот появляются Триумфальные арки. На месте замка Лувра возводится грандиозный дворец, рядом с ним появляется большой Тюильрийский парк, к западу от него раскрывается к Сене площадь Согласия. К юго-западу от средневекового Парижа сооружается огромный комплекс Инвалидного дома с большим собором, а еще дальше Военная школа с необъятной площадью для парадов. Меняется архитектурный стиль — доминирующий эмоциональный настрой: на смену рвущейся в небо готике приходят уравновешенные ренессанс и классицизм, изредка — вычурные барокко и рококо. Появляются замощенные улицы, уличные фонари, водопровод и канализация. Париж средневековый превращается в Париж блистательный.

Луначарский А. В.

Лекция 8

Часть 1

Продолжение

Вольтер был во многом предшественником правого течения буржуазии эпохи революции, но в то же предреволюционное время были и такие писатели, из которых вышел центр, жирондисты, просвещенная буржуазия, буржуазная интеллигенция, дошедшая до идеи республики, дошедшая до великолепного плана народного образования, который развернул Кондорсе, до всего республиканского радикализма, в котором много прекрасного при всей его ограниченности.

Той группой буржуазии, наиболее интеллигентной частью революционной буржуазии, которая создала ее идеологическую базу, были так называемые энциклопедисты.

Так как их «Энциклопедия» есть чисто философская вещь, то мне приходится на ней остановиться лишь мимоходом. Напомню вам, что те остроумные, чрезвычайно честные мыслители, которых Плеханов причисляет к прямым предшественникам Маркса, относились именно к этой группе. Здесь мы найдем Гельвеция и Гольбаха, основателей буржуазного материализма, основателей безбожной и аморальной этики. Их сочинения можно и сейчас еще читать с громадной пользой. Им не столь важна была охрана собственников, сколько стремление развернуть во всю ширь свою мысль, направленную против старого порядка. Они не только чувствовали ненависть к старому порядку, но вполне ясно сознавали, что надо приступить к его разрушению и к созданию порядка нового.

Вся «Энциклопедия» представляет собою словарь, в котором за каждым словом вы видите борьбу против предрассудков, против старого, борьбу за просвещенную демократию, за научно устроенную жизнь. Энциклопедисты, конечно, не могли быть коммунистами. В отдельных случаях, правда, они подходили к коммунизму — например, аббат Морелли написал совершенно социалистическую книжку, хотя он не был политическим борцом, каким был Бабёф. Но из энциклопедистов никто не был политическим борцом — они были подготовителями революции. Их идеалом была просвещенная демократия, устраивающая свою жизнь по последнему слову науки.

Мы теперь знаем, что подлинно просвещенная демократия, то есть действительная власть народа, действительно устраивающего свою жизнь по последнему слову науки, это и есть коммунизм. Для того времени это еще не было ясно. Последнее слово науки как будто бы упиралось тогда в буржуазную демократию, а, как мы знаем, буржуазная демократия основывается вся на неравенстве и на несправедливости. В этом была трагедия.

Когда жирондисты позднее взялись за осуществление такой республики, то народ, имеющий в руках оружие, сказал им: «Что это за разумный строй, в котором мы имеем только право голодать? Разумный строй должен отдать справедливость каждому существу. Вот разреши этот социальный вопрос!» Но до подлинного разрешения социальных противоречий энциклопедисты не доходили, они остановились на полпути в разрешении политических и экономических проблем.

Что касается вопроса религии, то здесь они шли до конца. Они боролись против Вольтера, обвиняя его в отсталости. Они требовали атеизма, хотели, чтобы человеческая жизнь была построена на началах атеизма, на основе физики, химии и прикладных наук, без всякой примеси веры в потусторонний мир. В этом отношении они были непримиримыми просветителями.

Среди них мы встречаем гигантскую фигуру Дениса Дидро. Это — их вождь.

Дидро был человек огромного вдохновения и редкой гениальности. Достаточно сказать, что в сочинениях Дидро находятся уже даже основные положения дарвинизма. Он формулы материализма брал гораздо глубже, чем Гельвеций и Гольбах, и доходил до тех формулировок понятия материи как активного начала, до которых дошли потом Маркс и Дицген. Он учил, что материя не есть множество косных частиц, каким–то образом складывающихся между собою, а что это есть система сил. Для Дидро природа была огромным запасом сил, которые динамически обращаются, соответственно внутренне присущему им (закону, в сторону непроизвольного совершенствования, в результате борьбы частей, то есть того подбора, на котором потом Дарвин утвердил свою теорию.

Ко всякому явлению Дидро подходит с огромною интуитивною глубиною и выражает его необычайно верно. А те, кто слышал Дидро, говорят, что настоящая сила заключалась у него не в писательстве, а в живой речи. Тут Дидро превращался в какого–то вдохновенного пророка. Вечер, проведенный у Дидро, часто совершенно переламывал человека.

Он был полон необыкновенной энергии. При самых ужасных условиях он двигал «Энциклопедию» вперед и привел ее к завершению.

Дидро был замечателен и как беллетрист. Он произвел революцию во всей французской литературе, направив ее к реализму. Те буржуазные писатели, которые были до него, служили главным образом дворянству. Если Мольер и изображает часто буржуазию, то только в комедиях. Буржуазия может выходить на королевские подмостки лишь в виде смешных мещан  *. Дидро заявляет: нам не нужны ни короли, ни герои, ни баре — не нужны ни в книгах, ни на сцене. Давайте изображать обыкновенные буржуазные семьи и то, чем они живут. А они живут серьезной жизнью, у них бывают серьезные конфликты и на семейной почве, и на торговой, и на почве тех ударов судьбы, которые на них сыплются. Рядом с ним выступал писатель Мерсье, который подхватил эти идеи Дидро и создал первые буржуазные, мещанские драмы. Драмы эти назывались «слезливыми драмами». Оба автора впадали в мелодраматизм, стремились выбирать трогательный сюжет; тем не менее это был очень знаменательный поворот к демократизации искусства. Но самая сильная сторона таланта Дидро сказалась в его критике. Как критик театра, как критик в области изобразительных искусств Дидро дал чрезвычайно много. Он открыл двери всему тому искусству, которое с конца XVIII века, известным образом изменяясь, дошло до нашего времени.

*  Конечно, смешными мещанскими масками Мольер пользовался для серьезного поучения своего класса и в тех же комедиях шельмовал дворянство и духовенство, стараясь ловко прикрыть эти нападки» Дидро уже не нуждался в такой маскировке.

Превосходны его повести, например, рассказы «Жак–фаталист» и «Племянник Рамо». В них очень много рассуждений, но написаны они необычайно ярко. Рамо был тогдашний крупный музыкант; существовал ли на самом деле у него племянник — неизвестно. Дидро изображает племянника Рамо проходимцем. Это — выпавшая из общества авантюристская единица, подлец, льстец, лизоблюд, с огромным, однако, умом. И вот, пользуясь вложенными в его уста остроумными, циничными, бесстыдными речами, Дидро дает представление обо всем тогдашнем обществе. Этого нельзя передать, нужно прочитать эту книгу, чтобы почувствовать этот каскад остроумия, эти тончайшие характеристики и красоту речи этого гнусного негодяйчика, который то ползает, как настоящий гад, то взлетает на огромные высоты всесильного ума.

Конечно, трудно сказать, какое место великий Дидро занимал бы в революции, если бы дожил до нее. Возможно, что он оказался бы левее жирондистов. Но вся группа энциклопедистов отличалась как раз теми чертами любви к науке, веры в разум и в цивилизацию, желанием сохранить культурные связи и т. д., которыми отличались позднее жирондисты.

Обоснователем, предшественником того направления, к которому относились Робеспьер, Сен–Жюст и другие монтаньяры, был Жан–Жак Руссо.

Руссо был швейцарский гражданин. Швейцария — страна мелкого мещанства по преимуществу. Она неоднократно давала организующие идеи средней буржуазии. Стоит только припомнить Кальвина, который как раз был самым ярким вы–разителем того пресвитерианства и пуританства (потому что пуританство только ветвь этого пресвитерианства), которое создало базу для буржуазной революции в Голландии, Швейцарии, Англии. Правда, Кальвин был француз, но он работал в Женеве, и женевская обстановка дала ему возможность развернуть свою пропаганду. Из немецкой Швейцарии, из Цюриха, шла также волна цвинглианства  и волны крайнего реформизма, выражавшего идеалы масс беднейших горожан.

Ж. — Ж. Руссо происходил из мелкого мещанства и носил на себе типичные черты мелкого буржуа. Швейцария в некоторых городах уже тогда осуществила довольно далеко зашедшую демократию, и в писаниях Ж. — Ж. Руссо мы находим много симпатии к крайней демократии. Вместе с тем он был человеком, выпавшим из своей колеи, почти как «племянник Рамо». Ж. — Ж. Руссо, который мог бы стать каким–нибудь часовщиком или сыроваром и прожить прекрасно свой век, как живет масса зажиточного мещанства, все же не стал на этот путь, а сделался интеллигентом. Он был вытолкнут на улицу, стал бездомным человеком. При всей сосредоточенной глубине души ему пришлось пристраиваться приживальщиком к разного рода богатым людям. Он довольно долго прожил в качестве не то полулакея, не то полусекретаря, не то полулюбовника у одной швейцарской дамы, очень сомнительной, ведшей интриги, почти шпионки, но обворожительной. Позднее, во Франции, ему приходилось жить главным образом на средства обожавших его женщин из большого общества, на средства друзей. Очень часто приходилось страдать от всякого рода гонений полиции. Позже он опять бежал в Швейцарию. В Швейцарии на него доносил Вольтер, который вообще вел себя довольно некрасиво по отношению к Руссо. Руссо все время был начеку. Затравленный, он разве только к концу жизни пользовался некоторым достатком, очень ограниченным, живя скромно и до некоторой степени независимо.

С этой точки зрения Руссо был типичен для тогдашней интеллигенции. Даже такие вожди интеллигенции, как Вольтер и Дидро, в личной своей жизни довольно много претерпели. Вольтер умер богатым помещиком, но в молодости его палкой поколотил какой–то дворянин и отказался даже драться с ним на дуэли. От Фридриха Великого он бежал потому, что боялся, что его посадят в тюрьму. Вообще он терпел много неприятностей. Дидро жил в крайней бедности, не имел на что выдать дочь замуж, должен был продать свою библиотеку, как ни мучительно это было для него. Екатерина Великая купила эту библиотеку и подарила ему ее вновь пожизненно, — это была барская милость.

Когда мы будем говорить о Фигаро, то увидим, что все эти интеллигенты были отчасти такими Фигаро — в положении полуслуг по отношению к власть имущим. Так было и с Ж. — Ж. Руссо. И у него развивалась глубокая ненависть к имущим и ко всему их обществу. Он был горд, он считал, что он гораздо выше их всех, что у него глубже сердце и ярче ум. Поэтому в нем развивалась большая досада против всех людей, против блиставшей тогда цивилизации. Он чувствовал себя в ней посторонним человеком, в некоторой степени деревенщиной, каким–то очень талантливым провинциалом, которого не могут по–настоящему оценить, которого унижают. Так он себя чувствовал в отношении не только к дворянам и богатым людям, но и к интеллигенции и к энциклопедистам. Они казались ему счастливыми, обласканными судьбою, составляющими одно дружное общество, и он среди них чувствовал себя, как ночная птица днем. Все это, вместе с его собственной нервностью, сделало его неуживчивым ипохондриком, пессимистом, человеком довольно тяжелым. Постоянно думая, что его кто–то преследует, отчасти потому, что его очень много на деле преследовали, — он, в свою очередь, вел интриги, не гнушаясь клеветническими выступлениями.

Уже в зрелом возрасте он написал свою «Исповедь». Это — ужасная книга. После «Исповеди блаженного Августина» это была первая книга, которая индивидуальную человеческую жизнь полностью выворачивала перед обществом, раскрывая все, вплоть до тайных пороков, которые ее одолевали, все то, что трудно рассказать даже другу. Это была исповедь какой–то измученной души, какой–то задерганной, израненной натуры. Конечно, многие могли бы пройти через все эти испытания, сохранившись более или менее целыми и невредимыми. Человеческий рассудок помогает становиться выше таких положений и с некоторым презрением относиться к этим мучающим тебя людям. Гораздо более низкое и оплеванное положение занимает «племянник Рамо», герой знаменитой повести Дидро,’ и, однако, он плавает в этой грязной воде как поплавок, да еще оплевывает того, кто выгоняет его из своего дома или отказывает ему в помощи. Но хотя Ж. — Ж. Руссо был умен, он выступал против ума в защиту прав сердца, он боролся за искренность, за непосредственность, за живую симпатию, за нелицемерный отклик на все, что делается вокруг. Он — представитель первоначального глубокого индивидуализма в интеллигенции.

Вы знаете, что в конце XVIII столетия, и в особенности в XIX веке, развернулась стихия музыки. Никогда искусство музыки не занимало такого огромного места и никогда в области музыки не выдвигалось так много талантов, как в конце XVIII и в первые три четверти XIX века. От Моцарта до Вагнера, за эти сто лет, мы видим целый ряд гениев. Музыка сразу стала выше, чем в какую бы то ни было мировую эпоху. Вершинные таланты этой эпохи делаются учителями человечества и большими художниками, чем их современники из всех областей искусства. Почему это так случилось? Что вызвало музыку в такой степени на первый план? Почему она сделалась такой нежной, такой утонченной, так много говорящей душе? Потому что развилась индивидуальная трепетная душа, которой очень трудно было высказаться в словах, в понятиях, которая сама себя хорошенько не понимала, но чувствовала чрезвычайно много.

Кто же стал обладателем этой трепетной, надорванной души? Это — мещанин–интеллигент. Их стало чрезвычайно много, когда торговый капитал стал разорять ремесло. Не только один Ж. — Ж. Руссо не мог уже работать в мастерской своего отца или в его лавочке, а должен был либо стать пролетарием, бродягой, либо выявлять свое дарование, свой талант. Таких людей было тогда много, и они становились художниками, музыкантами, секретарями разных высокопоставленных людей и должны были своим умом прокладывать себе дорогу. Для них все было ново. Они не шли по той дорожке, по которой шли их отцы. Они чувствовали себя, как в дремучем лесу — не то пропадешь, не то выйдешь на дорогу славы. Их могли ждать успехи и поражения. Среди них были и такие авантюристы, как знаменитый Казакова, но чаще люди, которых все это выбивало из колеи, для которых невозможность иметь семью, увлечения женщинами, которые им были недоступны, гордость внутренняя и унижения со стороны богатых людей, у которых они были секретарями и домашними учителями, их большая тонкая интеллигентная натура, то, что они много видели, побывали в разных местах, — создавала разветвленный внутренний мир. Все это делало их выше хозяев и в то же время не давало им никакого права на сколько–нибудь определенное общественное положение, — вот что создавало в них мучительные противоречия. Именно они внесли в литературу и в философию новую ноту небывалого лиризма. Мы увидим потом этот лирический субъективизм, эту подвижность, эту смену ощущений, эту душевную неровность у романтиков. Зародилось же все это уже здесь, в недрах XVIII века, в преддверии революции, и этого типа интеллигенты сыграли очень большую роль в самой революции. Те из них, кто обладал большой силой характера, как Робеспьер, играли роль вождей, а иные более или менее пассивно пережили и художественно своеобразно отразили эту революцию.

Руссо был музыкантом, к музыке его тянуло. В музыке легче ему было себя выразить. Как писатель он создал музыкальную прозу. Знаменитый кенигсбергский сухарь — философ Кант говорил, что не может читать Руссо без слез. Сейчас мы, быть может, не будем так захвачены этой прозой Руссо, но и мы скажем, что в ней звучит такой надрыв, такая тоска, такие взлеты восторга, такая задушевность, какой мы не встречали у его предшественников. В этом гигантская сила Руссо. Будучи носителем истерзанного и богатого сердца, он любил это сердце. Он жил страданиями, непосредственными симпатиями, а не умом. В этом смысле Руссо — родоначальник всех позднейших романтиков.

По отношению к энциклопедистам он занял оригинальное положение. В то время Дижонская академия задала сочинение на тему: «Принесли ли человечеству пользу науки и искусства». Руссо ответил, что не только не принесли пользы, но были страшно вредны. Он доказывает, что и науки и искусства испортили человека. Ему рисуется первобытный человек по его собственному образу и подобию, — сердечным, чутким, непосредственным, и ему кажется, что этот непосредственный дикарь, который мог бы так великолепно жить на лоне природы рядом с другими своими братьями, именно благодаря науке и искусству стал устремляться к роскоши, стал накоплять имущество, грабить брата своего. И наука и искусство — все это разврат. В этой работе имеются страницы потрясающего гнева, с которым он обрушивается на большие города и на все отношения цивилизации, которые привели к позорному неравенству и общественной неправде.

Я не могу не коснуться двух его философских сочинений. Из них одно изложено совершенно научно–философски, другое — полубеллетристически.

Руссо был основателем теории демократии. Он написал книгу «Об общественном договоре», в которой заявил, что всякое государство вытекает не из какой–то воли божией, а есть договор людей между собою для того, чтобы работать вместе на общую пользу. Стало быть, только на разумном договоре покоится вся власть. Если же власть покоится не на договоре, то она ложная власть. Но кто является договаривающимся? Каждый гражданин. Поэтому каждый гражданин равен каждому в правах, в одинаковой степени ответственна перед каждым гражданином власть, и в равной степени каждый гражданин должен быть законодателем. Это — важное обоснование демократии. Но раз сложившийся договор имеет тот смысл, что никто не смеет идти против большинства. Можно высказывать мнение против большинства, но раз последовало голосование и закон установлен, человек должен подчиниться этому закону безусловно. И тут Руссо доходит до свирепых мер. Он говорит, что для охранения права большинства можно предавать смерти тех, кто не подчиняется большинству. Получилось так, что он, индивидуалист, страстно боровшийся за то, чтобы его личность не затерло общество, сам стирает личность и говорит: ты равен другим, но если большинство выскажется за определенный закон, подчинись или будешь уничтожен.

Индивидуалистам из мещан бороться в одиночку было нельзя. Они чувствовали себя силой только будучи соединенными. Отсюда мечта о правильном государстве, которое должно бы стать, в сущности говоря, большим союзом равных между собою мещан. Если Руссо говорил, что большинство должно вплоть до террора бороться с индивидуалистами и фракциями, которые могут оказаться внутри большинства, и вести против них идейную и политическую борьбу, то это потому, что он думал, что таковыми будут наверное аристократические единицы и фракции, которые захотят захватить власть над остальными. Поэтому большинство должно обрушиться на них всеми средствами. И в законодательстве Робеспьера отразились эти идеи Руссо. «Железная дисциплина», «смерть тем, кто нарушает директивы» — эти идеи принадлежат Руссо.

Руссо был замечательным педагогом. Многим из того, что проводит сейчас Наркомпрос, мы обязаны Руссо. Мы ссылаемся часто на американского педагога Дьюи. Дьюи в одной из своих книг — «Школа завтрашнего дня» — сам ссылается на Руссо как на своего учителя. Руссо был противник схоластической школы, которая навязывает ученикам мертвые мысли. Он говорит: оставьте маленького человека совершенно свободным, он сам разовьется, только помогайте ему работать, помогайте играть, знакомиться с природой. Он утверждал, что в очень раннем возрасте не нужно учить читать — это лишнее. Пускай дети учатся на животных, на камнях, на цветах, пускай учатся практически, а не по книге. Да и потом надо только помогать развиваться самой индивидуальности. Это даст настоящих свободных людей, которые смогут по–своему переоценивать мир, а не натасканных, не дрессированных цивилизацией. Эта идея трудового естественного воспитания, внимательно относящаяся к каждой индивидуальности, является доброй третью того, что мы вкладываем в нашу педагогику. Эти свои педагогические идеи Руссо излагает в форме романа «Эмиль».

Ж. — Ж. Руссо был великим человеком и дал обществу целый ряд совершенно новых импульсов.

Другой его роман — «Новая Элоиза», над которым рыдали представители тогдашнего общества, вплоть до его вершин, изображает любовь учителя типа Руссо, вот такого мещанского интеллигента с нежным сердцем, голодного и затравленного человека, к своей барыне, жене своего хозяина. Это была тогда обычная драма. Можно указать в литературе и истории целый ряд таких трагических положений. Это и понятно. Женщина высшего класса была лучше одета, более изящна, образованна. Такая женщина из высшего класса легко начинала увлекаться вышедшим из низов, но тонким и высокоразвитым интеллигентом, потому что, в сущности, по внутренним своим качествам он был неизмеримо выше ее мужа. Но между ними социальная пропасть. Кончалось это обыкновенно трагично: муж выбрасывал учителя в окно или происходили похожие на эту неприятные вещи. Надо было преломлять свою любовь в возвышенную, платоническую, потому что иначе нельзя было. Это было доминирующим фактом жизни нескольких замечательных писателей того времени.

Интересно также отношение Руссо к религии. Он был противником атеизма. Ему казалось, что атеизм — воззрение бессердечных людей. Он обвинял энциклопедистов в том, что они — приказчики богатой буржуазии, что им нужно сохранение цивилизации со всеми ее ложными благами. Разум и наука, по его мнению, ничего не могут дать, развращают людей, вселяют в них жадность и удаляют от природы. Он говорил, что надо вернуться назад, ближе к природе, и что энциклопедисты, желающие создать разумный фундамент общества, отходят от интересов простого человека, крестьянина и мелкого мещанина. Этим людям важна не эта пышность, а природа, им важна жизнь сердца, внутреннее умиление, они находят его внутри своего сердца и в живой природе, под светлыми звездами. В этом сказалась, конечно, ограниченность мещанина. Припомните, как против пышности Медичисов восстал Савонарола. Савонароле тоже нужна была религия как призыв к опрощению.

У Руссо много предрассудков, много внутренней неувязки, внутренних противоречий, но все же его фигура представляла собою первого посланца из гораздо более глубоких низов, чем те, откуда вышли Вольтер и Дидро. Он заговорил голосом, хватавшим за сердце. Те говорили о том, чтобы почистить монархию, исправить, может быть, заменить республикой богатых, заботиться о народном просвещении, чтобы народ лучше работал, но сохранить известную дистанцию между отдельными слоями общества. Ломать общество им не приходило в голову. Руссо хочет все сломать и. установить социальное равенство, он восстает против самых священных для буржуазии вещей. Он говорит: наука создает богатство и неравенство — долой ее! Искусство — проститутка, которая служит богатым, — в таком виде оно нам не нужно! Он готов отбросить все, что служит высшим классам, а не низовым мещанам. И как Бабёф вышел за пределы мещанства, защищая республику равных, и дошел до идеи коммунизма, так есть нечто коммунистическое и в Руссо. Возьмем его знаменитый трактат о происхождении частной собственности. Недаром и Вера Засулич, и Роланд Гольст трактовали эту книгу. В ней необыкновенно глубокий анализ. Это относится уже не к художественной литературе, а к общественной философии, но для того, чтобы завершить фигуру Руссо, надо упомянуть и об этом трактате. Автор доказывает здесь, что вначале человечеству был присущ коммунизм. Некоторые «марксисты» в последнее время стали отказываться от этого взгляда, хотя Маркс и Энгельс твердо его держались.

Меньшевиствующим марксистам хотелось доказать, будто частная собственность в разных формах существовала всегда, а коммунизм будет разве только впереди. То, что до возникновения частной собственности человечеству был присущ коммунизм, ими отвергалось. В самое последнее время, в книге коммуниста Эйльдермана, мы опять находим убедительную защиту того положения, что первобытный коммунизм действительно представляет собою гигантский пласт истории культуры.

Конечно, Руссо в детали первобытного коммунизма не мог войти, — у него не было для этого достаточно этнографического материала, — но он прозорливо воссоздает нам картину этого строя, а когда переходит к возникновению частной собственности, довольно правильно устанавливает, каким путем она вытекла из первобытного коммунизма. Он обрушивается на частную собственность и говорит, что она–то и есть грехопадение, она и есть то, что является равносильным легенде об Адаме и Еве, изгнанным из рая, она и есть то глубокое извращение, которое может отмереть только тогда, когда человечество откажется от частной собственности.

Таким образом, Ж.–Ж. Руссо, как и все наиболее даровитые люди из самого мелкого мещанства, из разночинцев, умеет выйти за пределы индивидуализма. Если бы он был настоящим представителем мелкой буржуазии, если бы он сам был ремесленником или торговцем, он бы до этого не дошел. Но кто он такой? Он санкюлот! Он человек, у которого ничего нет. Вышел он из мелкой буржуазии, ограничен кругозором мелкой буржуазии, но с гениальной прозорливостью и интуицией он перерастает этот строй, устремляясь к какому–то иному. В нем говорит уже не собственник, хотя он сын собственника, а пролетарий, — пока не производственник, а интеллигентный пролетарий, ненавидящий принцип собственности и понимающий, что она вовсе не святыня, на которую нельзя поднять руку, и спрашивающий себя: не лучше ли было бы, если бы частной собственности не было и на месте ее была бы собственность общественная?

Мне хотелось бы здесь же обозначить некоторые линии, ведущие от Руссо. Французский романтизм, как и весь романтизм этой эпохи, имеет идеологические корни в Руссо. Без понимания душевного типа Руссо трудно понять музыку XIX века, трудно понять ту романтику, которая росла и в Германии, и в Англии, и во Франции, трудно Понять и нашего Толстого. Толстой — гениальный ученик Руссо как писатель и философ. Но в его религиозном учении нет ни одной нотки, которая не была бы взята у Руссо, — конечно, не потому, что наш великий барин–писатель «обокрал» Руссо, а потому, что он не может мыслить иначе, как по Руссо, поскольку он защищал свободную индивидуальность, поскольку он разрушал официальную церковь, государство, собственность и цивилизацию, хотел восстановить равенство на началах приближения к природе. Сбросив с себя барина, Толстой хотел построить «человека», но, не будучи пролетарием, он восстанавливал мещанина в самом лучшем виде — трудового мещанина, с его равенством, братством и с его верой в бога, потому что такому человеку не хочется быть смертным.

С точки зрения Толстого и Руссо, если бы жизнь была идеальной, она никуда не шла бы. Цивилизация не нужна, науки и искусства не нужны. Живи на земле, ковыряй ее собственным заступом, наблюдай небо, наслаждайся вечным биением твоего сердца, живя как разумное животное, стремящееся лишь прожить свою жизнь. А потом? В каждом человеке есть искра божественная, она проявляет себя в земной жизни в течение десятков лет, чтобы потом снова вернуться в лоно духа. Так и жить бы до скончания веков. Главное — никого не обидеть, главное — провести на земле элементы равенства и братства, тогда–то и будет выполнено дело божие.

Сначала это учение кажется чрезвычайно привлекательным, но стоит к нему присмотреться, как охватит необычайная скучища, отсутствие движения вперед, отсутствие творчества: посадил капусту, съел капусту, опять посадил. Нет выхода, нет горизонта. Характерно, что русскому барину, русскому писателю, когда он снял с себя все фраки, жилеты и догола себя обнажил и захотел сделаться «человеком», пришлось превратиться в мужичка. Буду жить как настоящий человек, а настоящий человек у нас мужичок, — и оказался он мужичком, мещанином со всеми мелкими началами: сам себе печку поставит, сапоги будет тачать, никого из соседей не обидит, — и его никто не обидит. Так по–божьи проживет и богу душеньку отдаст. Это ведь самое закорузлое мещанство. В этом ограниченность Руссо, в этом же и ограниченность Толстого.

Но какая колоссальная разница! Когда Руссо выдвигал этого человека–мещанина, это была потрясающе революционная идея, потому что он противопоставлял ее всему тогдашнему миру. Правда, и Толстого за эти его идеи синод предал анафеме (но в Сибирь тащить его все же побоялись — это был бы большой скандал перед Западной Европой), против Толстого были капиталисты, считали его опасным анархистом. Но ведь были уже другие революционные учения, которые он отвергал, например, эсеровский терроризм. Было и такое, которое он сугубо не понимал, не мог разглядеть, как слепой. Это было пролетарское движение. Оно для него было совершенно чуждой музыкой. Если бы Руссо сейчас жил, вполне возможно, что он был бы с нами. Ведь он взял самую высокую революционную ноту, которая по его времени была возможна. А Толстой, может быть, жил бы за границей.

Последним крупным писателем дореволюционной французской буржуазии был Бомарше. Сам он был почти таким же типом, какой Дидро изобразил в «Племяннике Рамо». Он был таким же перекати–поле, как Ж. — Ж. Руссо, но без его мягкости, наоборот — это большой крепыш. Чем только он не занимался в жизни, где только не скитался! Это был авантюрист самого завершенного типа. Он имел бесконечные дуэли, его арестовывали, он сам постоянно вел процессы. В первой своей пьесе — «Севильский цирюльник» — он создал яркий тип — Фигаро. Это был портрет самого Бомарше, отчасти Ж. — Ж. Руссо, отчасти «племянника Рамо». Что такое этот брадобрей? Это — своего рода лакей, бреет того, кто платит. Это — выбившийся из колеи человек, чувствующий себя вне предрассудков, вне традиций, чрезвычайно бойкий, талантливый; по опыту, который он собрал, он чувствовал себя выше тех самых богатых людей, которым служит. Человек отменно прыткий и шустрый. Этот тип был давно намечен. Еще в комедиях грека Менандра времен вырождения греческой буржуазии мы встречаемся с такого рода типом. Там часто выводился молодой человек, разгульный и глуповатый. Он хочет отбить у своего дяди возлюбленную, но не может. Помогает ему слуга, который оказывается умнее его, и всего этого добивается, хотя за все услуги в конце концов ему достается только лишняя затрещина. Этот тип проходит потом через испанскую драму, через драму Мольера и доходит до Фигаро. Еще в «Севильском цирюльнике» он выставлен прежним типом — необычайно веселым, блестящим, мастером на все руки. Здесь взята за основу испанская комедия, но никогда она. в руках испанских творцов не доходила до такой убедительности, как в руках Бомарше, потому что она проведена через то сценическое совершенство, которое добыто было придворным художником Мольером. Комедия сценически необыкновенно законченна, но Фигаро в ней — только блестящий представитель этого типа пронырливого слуги.

В «Свадьбе Фигаро» мы видим уже другое. Граф Альмавива живет со своею Розиной, которую добыл ему в первой комедии Фигаро. Состоя в услужении у графа, Фигаро хочет жениться на хорошенькой горничной Сюзанне, но Альмавива покушается на его невесту. Фигаро в таком положении, что он должен склониться перед волею барина, который вправе сорвать цветок, ему трудно бороться, у него нет никаких ресурсов, кроме изворотливости ума. И вот на сцене изображается, как Фигаро ловкостью и хитростью добивается того, что Сюзанна остается за ним, а барин оказывается в глупом положении. Фигаро его побеждает. Кроме того, Фигаро произносит речи, высказывает взгляды на дворянство и буржуазию, развивает почти революционную агитацию. Но это было до такой степени весело и шутовски сделано, что многие не замечали революционного момента пьесы. Даже Мария–Антуанетта нашла, что это очень веселая комедия, сама участвовала в ее постановке и играла в пьесе роль Сюзанны. Это является показателем того, как эзоповский язык бывал полезен. Сама королева разыгрывала эту пьесу, а ведь это значит, что ее могут играть и все. И началось столпотворение. Публика ломилась на’ «Свадьбу Фигаро», смотрела ее с громадным наслаждением, покрывала взрывами аплодисментов все выходки Фигаро.

С тех пор Фигаро должен был бы стать представителем революции, человеком, который бросает свой свист в лицо всякому чванству, лицемерию, ханжеству. Нужно было бы, чтобы он остался таким. Но сейчас именем «Фигаро» называется одна довольно грязная газета французская, занимающаяся часто шантажом. Был случай, когда жена министра Кайо, одного из радикалов, убила редактора этой газеты за грязное преследование ее мужа с использованием украденных писем. Тем не менее в этой газете тот же самый Фигаро со своими насмешливыми глазками и всегда смеющимся ртом подсвистывает тому, что делается в мире. Но теперь это человек, который имеет акции в разных банках и служит крупной буржуазии целиком, защищает ее консерватизм. «Фигаро» — это консервативный и, внешним образом, лицемерно, наиболее степенный орган всей французской прессы. И можно сказать, что Фигаро как тип именно так и выродился. Тип Фигаро появился как представитель буржуазии на заре ее жизни, а затем он приобретает и дома, и акции, и живет со своею Сюзанной добропорядочной жизнью, являясь каким–нибудь адвокатом по буржуазным делам, получающим громадные гонорары. Фигаро нашел свой буржуазный фарватер.

Во всяком случае, «Свадьба Фигаро» была по тому времени чрезвычайно революционной пьесой. И сейчас нельзя без смеха видеть всю эту живую сатиру на тогдашнее общество.

Бомарше написал затем третью вещь — «Преступная мать», которая представляла собою слезливую мелодраму. Тогда впервые театр переносил центр внимания на буржуазную семью.

Такова в общих чертах дореволюционная литература. Во время самой революции литература во Франции как бы заснула. Нельзя назвать почти ни одного крупного писателя за этот период. Писавших было много. Писал Ретиф де ля Бретонн, младший Шенье, Луве, но все это была второстепенная литература конца XVIII века. Художественная литература побледнела.

Жил, правда, в это время великий поэт Андре Шенье, но он был далек от жизни. Он не хотел связывать свою судьбу ни с аристократией, ни с демократией, не входил в революцию. Это был напуганный мягкий интеллигент, который старался уйти в область античных мифов, воскресить образы Древней Греции. Он был мастером формы. Но этот чистый художник и барич от искусства, когда развернулась революция, бешено восстал против нее. Он бросил несколько памфлетов в лицо якобинцам и был за это казнен. Эту казнь обыкновенно ставят революции в упрек. Но что делать! Поэтический талант отнюдь не является такой броней, которая давала бы поэту право безнаказанно вести белогвардейские интриги. Андре Шенье был, в сущности, так же виновен перед своей республикой, как поэт Гумилев перед нашей. И в этих случаях меч правосудия республики, выполняя великую службу по ее обороне, не может не опускаться и на головы талантливых людей. Французская революция, — об этом можно сказать только со скорбью, — вынуждена была не только казнить крупного поэта Андре Шенье, но и одного из величайших гениев науки — Лавуазье.

Брат этого Шенье был крупным поэтом–якобинцем (потом, впрочем, он пошел вслед за Наполеоном). Он создавал тенденциозные драмы, которые интересно читать, как и драмы его подражателей, для изучения того, как Французская революция старалась создать агитационный театр. Но в них ничего талантливого нет. Я очень долго думал, что это буржуазная клевета. Казалось, что должен был в эпоху революции создаться интересный агиттеатр, — ведь он имел тогда большой успех. Но, за исключением отдельных блестящих штрихов, я ничего там не нашел. Я перечитал порядочное количество пьес, но из них ничего ставить нельзя. Они грубо тенденциозны и довольно бездарны.

Не совсем так было в других областях искусства. Если в области литературы революция дала толчок только всем своим размахом, а образцов не создала, то нечто вроде образцов создала она в других областях искусства. Во–первых, революция продолжила стиль Людовика XVI и окончательно возродила строгий стиль — стиль добропорядочной, добродетельной жизни. Где можно было найти такой стиль, который был бы изящен и строг? Его можно было найти в лучшие времена античной жизни. Поэтому устремились к Греции и Риму, республиканскому Риму, с его господством буржуазных, вернее, частно–земледельческих классов, с его строгим обиходом, строгими экономными одеждами и солидными рационализированными постройками. Это было новое возрождение Рима. Всякий раз как буржуазия торжествует, она стремится найти образец в прошлом. Мы уже говорили, что в библейский наряд оделась английская революция XVII века. Буржуазная революция XVIII века во Франции оделась в римскую тогу. Ей не нужна была Библия, которая была ее противником, идеи которой она в известной степени отвергла; ей нужен был языческий Рим. В Риме были левые партии, и Бабёф назвал себя Каем Гракхом в честь братьев Гракхов, — на традиции и имена этих плебеев старались опереться республиканцы–якобинцы после одержанной ими победы.

В кратких чертах остановлюсь на характере народных празднеств во время Французской революции. Народные празднества были очень важным проявлением тогдашнего стиля. Младший брат Шенье, который перешел на сторону революции, и художник Давид очень много таланта затратили именно на то, чтобы создавать эти народные празднества, на которых, как выражался Робеспьер, народ дает спектакль самому себе. В этом отношении нам можно многому у них поучиться. Они устраивали гигантские хоры, они очень удачно умели строить соответственные смыслу праздника временные здания, арки, трибуны, которые являлись центром празднеств. Вырабатывался церемониал, чтобы придать разнообразие и символически выразить смысл данного празднества. Устраивались и торжественные похоронные шествия, когда умирали вожди, празднества в дни тревоги и празднества, выражающие радость по поводу различных юбилеев, и т. д. Очень много такого есть у нас, но мы не умеем так организовать эти торжества, хотя у нас самая масса больше организована, чем тогда. Нам, конечно, нужно превзойти в этом отношении Французскую революцию. Вся тогдашняя интеллигенция помогала им в этом отношении чрезвычайно усердно — младший Шенье придумывал текст, Давид в своих картинах давал образцы новой конструкции. Целый ряд музыкантов — Керубини, Мегюль — давали музыку. И очень характерно, что Бетховен в 9–й симфонии отчасти воспользовался характером музыки этих празднеств, — в ней изображается такое гигантское народное празднество. Вот в этих искусствах — в музыке, в народных празднествах, в стиле зданий, мебели — революцией дан был толчок к дальнейшему.

В дальнейшем революция выродилась. Следующей за революцией эпохой была буржуазная империя. Империя Наполеона I старалась не порвать с буржуазными тенденциями революции, а как бы продолжать их, и это было естественно, так как Наполеон мог сказать: как Цезарь вышел из Римской республики, так я из Французской. Но Наполеон был буржуазным монархом. Без рода и племени, выдвинутый революцией, объявивший войну всем венценосцам прошлого, опираясь целиком на свою мелкобуржуазную армию и на буржуазные слои, на ту силу, которую народ сам выдвинул и которая стала самодовлеющею силою, Наполеон был своеобразным продуктом буржуазной революции.

Всякая армия, противопоставляющая себя гражданскому населению, заботясь о своей собственной выгоде, стремилась свой штаб и своего полководца сделать господином судеб страны, и этому было трудно сопротивляться. Для того чтобы такого перерождения не было, надо, чтобы армия постоянно жила жизнью народа. Во Франции этого не было. Их синяя армия  стала самодовлеющей армией, которая стала грабить за пределами Франции, и эта грабительская самодовлеющая сила подавляла свободу в своей собственной стране, выдвинув своего любимца, своего маленького капрала на пост повелителя Европы. И так как это был талантливый человек — ведь там подбор из офицеров и генералов был большой, — то он достиг неслыханного успеха.

Он не хотел рвать с революцией и многие революционные традиции продолжал. Он вносил в дело настоящий революционный порядок, осуществлял идеалы средней буржуазии, — только оружием. Поэтому при нем стиль революции развернулся с большим блеском и большой пышностью и серьезностью. Нужно было импонировать народу величием своим, величием бога войны. Наполеон строил много зданий, триумфальные арки, колоннады, дворцы для себя, и все это в стиле, дышащем пышностью, солидностью, прочностью и серьезностью Римской империи лучших ее времен. Так создался стиль ампир. И потом целый ряд монархов, вплоть до наших Павла и Александра I, старались подражать стилю не Людовика XIV, а именно наполеоновскому. Ленинград украшен замечательными зданиями в этом стиле, воссоздающем римские архитектурные традиции своей импозантностью, организованностью. Этот стиль выражает силу военной и государственной организации буржуазии против дворянства, с одной стороны (во Франции), и помещиков против низов — с другой (в царской России). И мы вполне можем представить подобный же стиль как выражение организованного, действительно свободного народа. Во всяком случае, несомненно, что архитектура Ленинграда — это не достижение русского царизма, а достижение французского революционного стиля. К сожалению, уже тогда искусство вынуждено было служить врагам революции, потому что революция была подавлена.

А нам, когда мы будем продолжать это дело, нашей пролетарской культуре очень многое придется закрепить из того, что начала тогда уже полупролетарская, более или менее народная якобинская революционная Франция

Источник