Советская сказка про подводное царство с царем чудо

Актер Георий Милляр за свою жизнь сыграл много замечательных персонажей. Нынешние взрослые, детство которых прошло во времена Советского Союза, прекрасно помнят сказки, в которых он перевоплощался в Бабу-ягу и Кощея. И это было по-настоящему гениально.

Но есть в его кинокопилке и забытые роли. Хотя любой фильм, в котором играл Милляр, моментально превращался в маленький шедевр.

Его жизнь

А знаете ли вы, что от рождения (25 октября или 7 ноября — по разным стилям 1903 года) любимого миллионами телезрителей актера звали Георгий Францевич де Милье (его отец был французским инженером-мостостроителем, а мама — дочерью иркутского золотопромышленника)? Семья не бедствовала даже тогда, когда умер глава семьи — Франц. Георгию тогда не было и трех лет. Его детские годы прошли в роскоши. Его воспитывали француженки-гувернантки, мальчик много читал, учил языки и музыку.

А вот после революции 1917-го семья стала нищей — дом в Геленджике конфисковали, большую московскую квартиру превратили в коммунальную, а в их собственности осталась только одна комната. Поэтому-то позже будущий актер и поменял фамилию и никогда не упоминал об аристократическом происхождении, как и о знании языков (прекрасно владел французским и немецким).

С детства он хотел выступать на сцене. Георгий даже начал работать бутафором в геленджикском театре и заучивал все роли. Однажды дебютировал в спектакле «Золушка», заменяя заболевшую актрису. Все прошло удачно и ему давали возможность подменять актеров в случае необходимости. К 1924 году он уже был довольно известным провинциальным актером. Георгий даже окончил школу юниоров при Московском театре Революции. Потом начал работать в театре, принимая полноправное участие во многих спектаклях. Его ожидал успех, но Георгий продолжал мечтать о киношной карьере. Театральные критики тех лет отмечали, что мимика, жест и пластика могли бы иметь исключительное применение в кино.

Но его первые попытки обращения к киноискусству успехом не увенчались. А пробы у самого Александра Роу Милляр провалил из-за волнения. Таким образом, его кинокарьера началась с маленьких эпизодов.

Тандем с Александром Роу оказался удачным

Прошло время. Роу сам вспомнил о молодом актере и предложил ему роль царя Гороха в своей экранизации сказки «По щучьему велению».

Милляр показал зрителям вздорного, злого дурачка, который одет в царские одежды. Чтобы показать все максимально ярко, актер сбрил волосы на голове и брови. Домашние были в шоке. Но предпринятые усилия оказались не напрасными. Картину приняли очень тепло, а режиссер Роу моментально получил заказ и очередную киносказку.

С тех пор между актером и режиссером завязалась дружба. которая длилась много лет. Роу снимал Милляра во всех своих фильмах. А часто получалось так, что актер в одной сказке играл сразу несколько ролей.

«Марья-искусница» и «Лампа Аладдина»

В первой сказке домой возвращается отставной солдат-барабанщик. Он помогает двум медвежатам спасти из капкана их дедушку медведя и находит мальчика Иванушку. Тот рассказывает, что его маму Марью-искусницу похитил водяной царь Водокрут XIII. Солдат пообещал мальчику помочь в его беде. Они попадают в подводное царство.

В этой сказке Милляр сыграл советника водяного Квака.

Это была уже не первая работа в сказках, и он перешел к более ироничному обыгрыванию отрицательного персонажа. Ему во время съемок пришлось покрываться зеленкой и носить зеленые ласты. А известную теперь уже всем манеру речи Квака придумал сам Милляр.

Во второй сказке, сюжет которой известен миллионам, речь пойдет о пареньке Аладдине, которому в руки случайно попадает волшебная лампа. Он знакомится с Джинном, выручающим его из разных ситуаций.

Милляр в этой сказке сыграл Наимудрейшего, дающего разные советы самому султану, отцу царевный Будур.

Черт и Чудо-Юдо

Еще один киношедевр Александра Роу был поставлен по книге Николая Гоголя — «Вечера на хуторе близ «Диканьки» (повесть «Ночь перед Рождеством»). Все случилось в ночь перед Рождеством, когда кузнец Вакула, чтобы достать для своей любимой Оксаны черевички царицы из столицы, оседлал Черта, на котором и полетел в Санкт-Петербург.

Из Георгия Милляра получился самый настоящий Черт. Правда, была у актера еще одна маленькая роль — сплетницы.

Снимали фильм в марте 1961-го под г. Кировском. Там построили украинскую деревушку. Местные жители снимались в массовых сценах. Они же первыми и посмотрели фильм в декабре.

Мало кто знает, что Георгию Милляру приходилось сниматься в образе Черта при морозе в 40 градусов. А этому персонажу ни шубки, ни сапожек не положено. Актер надевал только тоненький тренировочный костюм, который обклеили волосами. По сюжету Черт нырял в прорубь, падал в снег, шагал под напором мощного ветродуя. Конечно, он мерз. Поскольку спирта и водки под рукой не было, Милляр пил тройной одеколон.

Помните фразу «Должок!» из сказки «Варвара-краса, длинная коса»? Пальцем из колодца размахивал кинопапа «Ералаша» Борис Грачевский, а вот самого персонажа — Чудо-Юдо сыграл Георгий Милляр. Как хорош он в этой роли! И даже несмотря на то что персонаж-то отрицательный, невольно испытываешь к нему какую-то симпатию.

Царь Еремей попадает в руки подводного царя Чудо-Юдо. И чтобы тот отпустил его на свободу, обещает отдать Чуду-Юду то, о чем он в своем царстве не знает. Возвратившись домой, царь обнаруживает, что жена родила ему сына Андрея. Дьяк подсказывает царю, что можно подменить деток (царского сына на рыбацкого), чтобы наследник престола не достался правителю подводного мира.

Спустя 18 лет Чудо-Юдо вспоминает о «долге» царя, и с этого все и начинается.

Шут Балакирев и Кастрюк

В «Балладе о Беринге…» говорится о героических экспедициях Витуса Беринга — Первой и Второй Камчатских. Все происходит в 20-40-х годах 18-го века. Начинается с правления Петра I, потом царствует Анна Иоанновна, в конце повествования правит уже Елизавета. Это история об открытии Берингова пролива.

Георгий Милляр теперь уже не сказочный персонаж, которым мы привыкли его видеть. Он шут Иван Балакирев.

В преддверии 1976-го зрителям подарили еще одну сказку с любимым актером — «Финист — Ясный сокол». Его посвятили памяти режиссера-сказочника Александра Роу.

Это сказка о пахаре Финисте, который дружил с верным соколом. Он защищал Русь. Злодей Картаус был этим недоволен и подослал однажды своего слугу — оборотня Кастрюка извести богатыря.

Вот этого слугу и сыграл Милляр. Ему отлично удалось воплотить образ изворотливого, хитрого человечка.

Шишок Брауни и колдун Цмок

Фильм «Деревня Утка», наверное, знают далеко не все телезрители. Но эта картина показывает нам Милляра в сказочном ракурсе. Правда, здесь он играет шишка (чертика).

Его коллегой — Шишком — был на съемках Ролан Быков. Шишки — это вполне добрые существа, которых огорчает то, что дети, вырастая, перестают их замечать. Милляр сыграл шотландского шишка.

В сказке «Андрей и злой чародей» Георгий Милляр сыграл вредного колдуна Цмока из поселения.

Он хотел поймать в сети красавицу Путеводную Звезду, но Андрей-Всех-Добрей спешит ей на помощь.

Нашли нарушение? Пожаловаться на содержание

Когда-то в Минске на углу нынешних улиц Богдановича и Купалы стоял женский монастырь базилианок. Место это называлось Троицкой горой, и монастырь, соответственно, Троицким. Святую эту обитель никто из ныне живущих минчан не застал, а вот в больнице, которая возникла на монастырских землях, лечились многие. Впрочем, 2-я советская (так по старинке именовалась больница чуть ли не до распада СССР) и сама уже с десяток лет как перенесена в другое место, а старые ее корпуса вот-вот превратятся в здания очередного никому не нужного отеля… Все здесь изменится, кроме одного: как жили чуть не два века в больничных стенах тени последних монахинь-базилианок, так не уйдут они и из стен гостиничных.

Так выглядели корпуса больницы на протяжении полутора веков (фото — «Планета Беларусь»).

Дальнобойщик Саша и его видение

В конце 1970-х я на пару недель очутился в нависшем над Свислочью корпусе 2-й советской — в том самом, дошедшим до наших дней из древности, который в начале 1840-х годов был перестроен губернским архитектором Казимиром Хрщановичем из двухэтажного монастырского в трехэтажный больничный. Рядом архитектор возвел еще два каменных здания — дом инвалидов и богадельню. Эти три строения и образовали самую старую городскую больницу.

Проект реконструкции монастырского корпуса (конец 1830-х).

Попал я в палату на шесть человек — всех-то радостей были книжки да шашки: книжки я взял с собой, а шашки были больничные. Играли в них все пациенты — и лежачие, и ходячие, а выигрывал всегда один — занимавший койку у двери дальнобойщик Шура. Если Шура чем и отличался от обычного дальнобойщика, так только высверленным в грудной клетке отверстием: три раза в день ему туда вставляли зонд и кормили жидкой пищей — по-другому он есть не мог из-за сожженного дрянным алкоголем пищевода. Кроме того, как уже было замечено, дальнобойщик божественно играл в шашки. За время, что я провел в больнице, Шура не проиграл ни одной партии и, как следствие, просиживал за шашечной доской с утра до вечера. Делая ходы, он громко шлепал ладонью по столу и вставлял бодрые фразы, вроде, «двое сбоку, ваших нет» или «звенит звоночек, заливается, покойник в дамки собирается!» В общем, могло показаться, что Шура постоянно находился в состоянии легкого подпития. Вскоре я убедился, что так оно и было.

Шашки — основное развлечение в больнице.

Как-то после отбоя, проходя мимо кровати с закутавшимся с головой в одеяло дальнобойщиком, я услышал странные хрипы и бульканье. С Шурой происходило что-то неладное. Недолго думая, я сдернул одеяло и отшатнулся: из дыры в человеческой груди торчала пластмассовая воронка, в которую Шура с сосредоточенным лицом вливал из бутылки какой-то молочный продукт. Вот «молоко»-то и булькало, только пахло при этом обычным деревенским первачом!

Этот варварский — какой-то допотопный — способ потребления алкоголя на удивление гармонично сочетался с толстыми монастырскими стенами больничного корпуса, с узкими его окнами и с духом того времени, когда в здании жили базилианки. И дух этот не могли перебить ни запахи лекарств, ни ароматы шести не слишком здоровых мужских тел.

В убогом больничном равенстве была у меня одна ценнейшая привилегия: заведующий отделением был добрым приятелем моего отца. По вечерам, уходя домой, он оставлял мне ключ от своего кабинета. Там, в тишине и покое, я мог хоть до рассвета заниматься сочинительством стихов, рассказов и даже песен — гитару я прятал здесь же, в углу за шкафом.

В одну из таких «кабинетных» ночей, когда, казалось, все, кроме меня, давно спят, за дверью раздался странный шум, словно порыв ветра пролетел по больничному коридору, потом донеслись обрывки разговора, крики, быстрые шаги, и, наконец, дверь кабинета резко распахнулась: в проеме стоял Шура, глаза его смотрели в разные стороны (и оба мимо меня), волосы были всклокочены, руки крупно дрожали — в общем, был он возбужден и чем-то напуган.

— Что случилось?! — воскликнул я.

— Там монашка… плащ весь в крови… ходит и воет! — еле слышно пробормотал дальнобойщик и по-волчьи, подняв к небесам голову, глухо завыл. — У-у-у!

Больничное привидение – вот что напоминает обложка вышедшей пять лет назад книги Яцека Дехнеля «Мать Макрина»!

Никакой монашки в коридоре я, конечно же, не обнаружил, зато, проходя мимо Шуры, отчетливо почуял самогонный дух. Наутро, возвращая ключ, я рассказал о ночном видении соседа. Как ни странно, рассказ приятель отца выслушал без тени удивления на лице.

— Наша матушка вернулась, — просто сказал он. — С полгода не было. Теперь снова будет больных по ночам пугать.

Больше я ничего не добился: приближалось время утреннего обхода, и доктору было не до меня. Шура же поутру говорить о ночном происшествии наотрез отказался. Тот случай наверняка бы забылся, если бы через сорок лет после того, как я впервые услышал о привидении во 2-й советской, не наткнулся на историю последних минских базилианок и их аббатисы матери Макрины.

Краткая история Макрины Мечиславской

Из событий, происходивших в монастыре в середине позапрошлого века, мог бы получиться забавный авантюрный роман. Вот как выглядел бы его краткий пересказ. Героиня, пожилая настоятельница минского монастыря, вступает в конфликт с епископом. За это ее высылают из Минска. Из ссылки она совершает побег: сначала добирается до Познани, потом оказывается в Париже, из Парижа попадает в Рим – прямиком на аудиенцию к папе. В Ватикане она настолько всех очаровывает, что на время становится чуть ли не популярнее понтифика! Встречи с нашей героиней всячески избегает император Николай I, прибывший на аудиенцию в Ватикан. Перед ней на коленях часами стоит Адам Мицкевич. Ей посвящает поэму Юлиуш Словацкий. Ну и так далее, и так далее, и так далее… Может получиться очень живая книжка – настоящий европейский плутовской роман! Но… может и не получиться.

Если углубиться в историю веселой настоятельницы, веселости поубавится: забавный, лихо закрученный сюжет предстанет перед читателями мрачной трагедией. Там будут издевательства и пытки, кандалы и шпицрутены, семь лет тяжелой неволи, рабского труда и несколько дюжин замученных товарок по несчастью… Летом 1845 года, попав в Познань, монахиня рассказала свою историю и подтвердила рассказ результатом медицинского осмотра: ее спина несет на себе следы страшных побоев – вся она исчерчена глубокими шрамами. Кроме того, у аббатисы пробита голова…

Между Сциллой и Харибдой, или срединная конфессия

Разговор Запада и Востока

Самое время объяснить, на каком фоне пишутся страницы нашего романа. Так случилось, что белорусские земли, располагавшиеся на границе православия и католицизма, стали ареной своеобразного конфессионального эксперимента. После захвата турками Константинополя в 1493 году позиции православия значительно ослабли, а католицизма — в результате ряда удачных реформ — укрепились. В такой атмосфере местная православная верхушка согласилась на союз с Римом, что вылилось в подписание 1596 году в Бресте акта церковной унии. Уния предполагала сохранение в церкви византийского обряда при подчинении Римскому папе. Казалось, такая странная смесь имеет мало шансов выжить, но два века спустя, ко времени исчезновения Речи Посполитой с карты Европы и поглощения всех белорусских земель Российской империей, три четверти белорусов молились в униатских храмах и считали себя униатами.

В следующие сорок три года униатство будет планомерно выдавливаться. Давление в разы увеличится после поражения восстания 1830-31 годов, которому сочувствовали униаты. И, наконец, после того, как Николай I одобрит прошение Полоцкого Собора об отмене Брестской Унии и слиянии греко-католиков с православными, униатство будет практически полностью разгромлено и упразднено. Полтора миллиона униатов станут новыми православными. Произойдет это 25 марта 1839 года. По этому поводу в России будет выпущена памятная медаль, с броской надписью на оборотной стороне: «Отторгнутые насилием (1596) воссоединены любовью (1839)».

Памятная медаль 25 марта 1839 года

На пути в Рим

Вот эта любовь, по словам аббатисы минского монастыря базилианок Макрины Мечиславской, и оставила у нее на теле страшные шрамы. В конце лета 1845 года она появилась в Познани, и ее рассказ настолько потряс познанского архиепископа Леона Пшилуского, что он решил немедленно переправить ее в Париж, где осели многие участники восстания 1830-31 годов. Там в сентябре 1845 года, в отеле Ламбер — месте сбора наиболее консервативной части эмиграции — и состоялся первый публичный рассказ минской аббатисы о пытках, через которые прошли базилианки за отказ принять православие.

Отель Ламбер в Париже

На протяжении семи лет их тюремщиком и мучителем был епископ Иосиф Семашко — вероотступник, переметнувшийся от униатов к православным, ставший инициатором проведения Полоцкого Собора и запрета униатства в так называемых «западных губерниях» Российской империи. Это он гнал базилианок по кругам белорусского ада. Зверские избиения в минском монастыре сменялись мучительным переходом попарно скованных цепями женщин из Минска в Витебск; язвы от вросших в голени кандалов — ранами от шпицрутенов на спинах; издевательства солдатских вдов в витебском православном монастыре — изматывающими работами на строительстве дворца для епископа-отступника в Полоцке; истощение от голода сестер на пути в озерный Мядель — утоплением зашитых в мешки монахинь в тамошних озерах…

Церковь Божией Матери Скапулярия в Мяделе – отсюда базилианки устроили побег.

Обо всем этом говорила мать Макрина, а у постаревших за годы эмиграции участников восстания от услышанного на глаза наворачивались слезы и сами собой сжимались кулаки. Не удивительно, что они сделали все от них зависящее, чтобы об истории Макрины Мечиславской узнали по всему миру. Уже вскоре о судьбе минских базилианок сообщила польская пресса. Эстафету подхватили французские газеты. Следом вышли статьи на итальянском, английском, немецком… Парламенты Англии, Германии и Пруссии начали собственные расследования кровавой истории. Как сейчас бы сказали, дело монахинь из Минска попало в топы европейских новостей, и в конце концов достигло слуха папы Григория XVI. Аудиенция, о которой просил понтифика многолетний настоятель Польской миссии в Париже ксендз Александр Еловицкий, была назначена на 5 ноября 1845 года.

Макрина Мечиславская и Иосиф Семашко – жертва и палач.

По пути следования в Рим мать Макрину встречали восторженные толпы, жаждавшие услышать страшный рассказ из первых уст. Из первых — не получалось: аббатиса садилась в заранее приготовленное для нее кресло и, перебирая четки, читала Розарий, а Еловицкий по нескольку раз в день пересказывал ее историю. К концу очередного дня ксендз срывал голос, а мать Макрина лишалась вуали — почитатели считали своим долгом разорвать ее на куски на память о встрече с мученицей.

Ксендз Александр Еловицкий, в прошлом – издатель А.Мицкевича, в будущем – душеприказчик Ф.Шопена

Григорий и Николай

В назначенный день Макрина Мечиславская в сопровождении отца Александра прибыла на аудиенцию к папе Григорию XVI. Пока Еловицкий переводил слова говорившей по-польски аббатисы, папа сидел, подперев голову руками, и смотрел в сторону, словно думал о чем-то своем. Когда же мать Макрина закончила свой рассказ, повернулся к ней и с горечью воскликнул: «Семь лет! Как же много вы страдали, а я об этом не знал… Было бы высшей справедливостью, если бы царь-истязатель встретился со своей жертвой!»

Император Николай I и папа Григорий XVI

Под царем-истязателем папа имел ввиду русского самодержца Николая I. Через месяц тот должен был посетить Ватикан для переговоров о конкордате – договоре между Россией и Ватиканом о положении католиков в империи. Рассказ Макрины Мечиславской в Риме вызвал настоящую бурю. В результате которой никто из итальянской знати не посчитал возможным пригласить российского самодержца провести несколько дней в фамильном замке или в родовом имении, никто не выразил желания встретиться с ним. Более того, когда Николай сообщил, что хочет осмотреть галерею Боргезе, неожиданно оказалось, что буквально за день до этого ключи от галереи были потеряны. Царь был взбешен: из-за какой-то жалкой «недозамученной» униатки могли сорваться столь важные переговоры с папой! Не сорвались… На встрече с царем понтифик даже не упомянул о минской аббатисе: для Святого престола конкордат с Россией был важен не менее, чем для России конкордат со Святым престолом.

Чудеса в Ватикане

Монастырь Тринита деи Монти – здесь мать Макрина прожила два года.

Найдя приют в Ватикане, аббатиса чуть не с первых дней из европейской знаменитости сделалась еще и местной: Рим полнился слухами о совершаемых ею чудесах. Началось с того, что в коридоре монастыря Тринита-деи-Монти, где поселилась мать Макрина, ожила фреска с изображением Девы Марии. По временам фреска светилась таинственным светом, и от чудесных этих лучей лицо мадонны приобретало черты минской аббатисы. Вскоре стало известно о втором чуде: приехавшему из Африки французскому миссионеру отцу Бланпину аббатиса молитвой вернула голос, потерянный в результате неизвестной болезни. Наконец, мать Макрина с горечью предсказала кончину приютившего ее папы Григория XVI, и в назначенное время папа умер…

Юлиуш Словацкий, Циприан Норвид, Зыгмунт Красинский, Адам Мицкевич видели в матери Макрине образ непокоренной родины

Величайшие польские поэты посвящали ей стихотворения и поэмы, совершали поездки в Ватикан, чтобы встать перед ней на колени, и видели в матери Макрине истерзанную, но несломленную Польшу. И все большее число верующих считали ее святой, которая была послана, чтобы эту Польшу спасти и возродить! Судьба благоволила к Макрине Мечиславской. Ее рассказ, записанный и переведенный по распоряжению папы Григория XVI, вышел отдельной книгой во многих европейских странах. Следующий папа Пий IX, навестив ее, благословил на открытие собственного монастыря. На пожертвования были куплены заброшенная обитель и церковь святого Евсевия в Риме, где и возник новый монастырь матери Макрины — последнее дело, которому аббатиса отдавала всю себя до последних дней жизни.

Папа Пий IX

Темная история в свете правды

Макрина Мечиславская скончалась и была похоронена в своем монастыре в 1869 году. В 1873 году ее могила была разрушена при реконструкции города. Тогда же был снесен монастырский комплекс. От великой мученицы, пророчицы и святой в Ватикане не осталось и следа… 

На этой грустной и величественной ноте можно было бы закончить наше повествование, если бы не одно но: не зря мне с самого начала чудилось, что история Макрины Мечиславской могла бы стать сюжетом для великого плутовского романа! Полвека понадобилось для того, чтобы обнаружить, что рассказ минской базилианки — от начала до конца — был плодом ее неуемной фантазии. Изданная в 1923 году книга иезуита Яна Урбана «Макрина Мечиславская в свете правды» не оставила камня на камне от истории аббатисы.

Книги Макрины Мечиславской и Яна Урбана

Урбан доказал, что в Троицком монастыре в Минске не было монахини, которую звали Макрина Мечиславская, и что настоящее имя женщины, в течение многих лет дурачившей европейских газетчиков, парламентариев Англии, Германии и Пруссии, двух римских пап и тысячи граждан по всему миру, Ирина Винчева. Что была она вдовой и работала кухаркой в бернардинском монастыре в Каунасе, где, скорее всего, и услышала о существовании минских базилианок. А услышав, решила воспользоваться гонениями, обрушившимися на униатов, и поправить свои финансовые дела. Поначалу она ходила со своим рассказом по Литве и собирала пожертвования от легковерных сограждан. Позднее, когда слух о мошеннице начал распространяться по городам и весям, перебралась в Польшу. Ее тело и впрямь несло на себе следы жестоких побоев, но не как результат насилия со стороны епископа Семашко и российских солдат вообще, а как отметины, оставленные конкретным российским солдатом – ее покойным мужем, который, по слухам, ее нещадно бил. Судя по всему, Макрина Мечиславская (или, точнее, Ирина Винчева) никогда не бывала в Минске, что не помешало ей прославить наш город на целый век и на полмира. Это была фантастическая ложь! Ложь, на годы ставшая почти правдой — тенью, двойником, привидением…

Портрет Макрины Мечиславской кисти неизвестного художника.

Следы Макрины век спустя

Должно было пройти еще сто лет после издания книги Яна Урбана, чтобы призрак Макрины Мечиславской смог выйти из бывших монастырских стен и отправиться в новый поход по миру. Теперь уже не в образе пожилой лже-аббатисы, а в роли предтечи эпохи фейковых новостей — распятых мальчиков и гибридных войн, мягкой силы и белорусских выборов. Той параллельной реальности, которую в середине XIX века без радио, телевидения и интернета, без государственной системы дезинформации и фабрики троллей – в одиночку создала немолодая женщина и заставила поверить в свои фантазии изрядную часть человечества.

***

Выражаю глубокую благодарность заместителю директора Национального исторического архива Денису Лисейчикову.
Денис Васильевич не только подсказал мне тему для историйки, но и помог найти необходимые материалы.