Что дает человеку надежда сочинение вывод

Сочинение в формате ЕГЭ 2021.

Напишите сочинение по прочитанному тексту.

27

Сформулируйте одну из проблем, поставленных автором текста. Прокомментируйте сформулированную проблему. Включите в комментарий два примера-иллюстрации

из прочитанного текста

, которые, по Вашему мнению, важны для понимания проблемы исходного текста (избегайте чрезмерного цитирования). Дайте пояснение к каждому примеру- иллюстрации. Укажите смысловую связь между примерами-иллюстрациями и проанализируйте её.

Сформулируйте позицию автора (рассказчика).

Сформулируйте и обоснуйте своё отношение к позиции автора (рассказчика)

по проблеме исходного текста.

Объём сочинения – не менее 150 слов.

Работа, написанная без опоры на прочитанный текст (не по данному тексту), не оценивается. Если сочинение представляет собой пересказанный или полностью переписанный исходный текст без каких бы то ни было комментариев, то такая работа оценивается 0 баллов.

Сочинение пишите аккуратно, разборчивым почерком.

ВНИМАНИЕ! В задании к сочинению НЕТ указаний об использовании примеров из художественной литературы. ВСЕ примеры-иллюстрации из текста!!!

КОМПОЗИЦИЯ СОЧИНЕНИЯ.

1. Проблема (=тезис) …..? Над этой проблемой размышляет … . (Этой проблемой заинтересовался…) отрывка (фрагмента), предоставленного нам для работы. Писатель (ФИО) исследует проблему … +Тезис.

2. Первый пример-иллюстрация. Автор отрывка повествует о …. (цитата и/или краткий пересказ фрагмента).

3. Комментарий (пояснение к первому примеру). Действительно, … (в самом деле,…)

4. Второй пример-иллюстрация. Мне кажется особенно важной мысль о … (Рассказывая о …, повествуя о…) писатель упоминает о … Пете, (подчеркивает, рассказывает …)…

5. Комментарий (пояснение ко второму примеру). (ФИО) хочет сказать, что… (Повествуя о действиях ….., писатель даёт оценку…,/ герой отрывка поступает …., потому что…)

6. Смысловая связь между примерами-иллюстрациями и её анализ. Оба эти примера, дополняя друг друга, позволяют автору показать… (позволяют читателю понять, осознать , почувствовать…), потому что…

7. Позиция автора. Таким образом, размышляя о (проблема…), автор приходит к следующему выводу: … (подводит читателя к выводу…, к мнению о том, что…) (дает возможность читателю понять, что…)

8. Моё отношение к позиции автора и обоснование моей позиции. Заключение. Невозможно не согласиться с писателем …., поскольку… (Я согласен с позицией…, так как… ) СМ. п. 1-й! Здесь обязательно должна прозвучать проблема, только переданная другими словами!!

ВНИМАНИЕ! В задании к сочинению НЕТ указаний об использовании примеров из художественной литературы. ВСЕ примеры-иллюстрации из текста!!!

Краткая шпаргалка

Композиция сочинения ЕГЭ 2021

1. Проблема (=тезис)

2. 1-й пример-иллюстрация. (ТЕКСТ)

3. Комментарий (пояснение к 1-му примеру).

4. 2-й пример-иллюстрация. (ТЕКСТ)

5. Комментарий (пояснение ко 2-му примеру).

6. Смысловая связь между примерами-иллюстрациями и её анализ.

7. Позиция автора.

8. Моё отношение к позиции автора и обоснование моего отношения. СМ. п. 1-й!!! Т.е ВЫВОД из ТЕЗИСА (=проблемы), в котором надо вспомнить формулировку проблемы и ещё раз пересказать (перетолковать) её, НО ДРУГИМИ СЛОВАМИ.

ВНИМАНИЕ! В задании к сочинению НЕТ указаний об использовании примеров из художественной литературы. ВСЕ примеры-иллюстрации из текста!!!

Текст из демоверсии 2021

1. С детства, со школьной скамьи человек привыкает к сочетанию слов

«любовь к родине». (2)Осознаёт он эту любовь гораздо позже, а разобраться в сложном чувстве любви к родине, то есть что именно и за что он любит, дано уже в зрелом возрасте.

(3)Чувство это действительно сложное. (4)Тут и родная культура, и родная история, всё прошлое и всё будущее народа, всё, что народ успел совершить на протяжении своей истории и что ему совершить ещё предстоит. (5)На одном из первых мест в сложном чувстве любви к родине находится любовь к родной природе.

(6)Для человека, родившегося в горах, ничего не может быть милее скал и горных потоков, белоснежных вершин и крутых склонов. (7)Казалось бы, что любить в тундре? (8)Однообразная заболоченная земля с бесчисленными стёклышками озёр, поросшая лишайниками, однако ненец-оленевод не променяет свою тундру ни на какие там южные красоты. (9)Одним словом, кому мила степь, кому ‒ горы, кому ‒ морское, пропахшее рыбой побережье, а кому ‒ родная среднерусская природа, тихие красавицы реки с жёлтыми кувшинками и белыми лилиями, доброе, тихое солнышко маленького города… (10)И чтобы жаворонок пел над полем ржи, и чтобы скворечник – на берёзе перед крыльцом.

(11)Было бы бессмысленно перечислять все приметы русской природы. (12)Но из тысяч примет и признаков складывается то общее, что мы зовём нашей родной природой и что мы, любя, быть может, и море, и горы, любим всё же сильнее, чем что-либо иное на всём белом свете.

(13)Всё это так. (14)Но нужно сказать, что это чувство любви к родной природе в нас не стихийно, оно не только возникло само собой, поскольку мы родились и выросли среди природы, но и воспитано в нас литературой, живописью, музыкой, теми великими учителями нашими, которые жили прежде нас, тоже любили родную землю и передали свою любовь нам, потомкам. (15)Разве не помним мы с детства наизусть лучшие строки о природе Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Алексея Толстого, Тютчева, Фета? (16)Разве оставляют нас равнодушными, разве не учат ничему описания природы у Тургенева, Аксакова, Льва Толстого, Пришвина, Леонова, Паустовского?.. (17)А живопись? (18)Шишкин и Левитан, Поленов и Саврасов, Нестеров и Пластов ‒ разве они не учили и не учат нас любить родную природу?

(19)В ряду этих славных учителей занимает достойное место имя замечательного русского писателя Ивана Сергеевича Соколова-Микитова. (20)Иван Сергеевич прожил долгую и богатую жизнь. (21)Он был моряком, путешественником, охотником, этнографом. (22)Но, главное, он был талантливым и ярким писателем. (23)Последние двадцать лет жизни Соколова-Микитова были связаны с Карачаровом на Волге, где у Ивана Сергеевича в ста шагах от воды, на краю леса был простой бревенчатый домик. (24)Широкая гладь воды, перелески и деревеньки на том берегу, обилие цветов, лесных птиц, грибов ‒ всё это ещё больше сближало писателя с родной природой. (25)Из охотника, как это часто бывает с людьми под старость, он превратился во внимательного наблюдателя, и не только потому, что, скажем, ослабло зрение или рука, но и потому, что проснулось в душе бережное, любовное, воистину сыновнее отношение к русской природе. (26)В эти годы Иван Сергеевич пишет лучшие свои страницы о родной русской природе, о деревьях и птицах, о цветах и зверях.

(27)Добрый и мудрый человек учит нас тому, что природа есть наше не только материальное, но и духовное богатство, знание природы и любовь к ней воспитывают чувство патриотизма, чувство человечности, доброты, развивают чувство прекрасного. (28)Поколения русских людей будут учиться этому у Ивана Сергеевича Соколова-Микитова, как они учатся у Тургенева и Аксакова, у Некрасова и Пришвина, у Паустовского и Леонова.

(По В.А. Солоухину*)

• Владимир Алексеевич Солоухин (1924–1997) ‒ русский советский писатель и поэт, яркий представитель «деревенской прозы».

Сочинение

1. Проблема. Как зарождается в человеке чувство глубокой привязанности к родной стране? Над этим вопросом размышляет советский писатель В.А. Солоухин. В тексте этого яркого представителя «деревенской прозы» поднимается проблема взаимосвязи любви к Родине и любви к природе.

2,3. Пример-иллюстрация + комментарий. Как отмечает автор, быть настоящим патриотом не так просто. С детства человек слышит о необходимости любить Отечество, но осознает это сложное чувство многим позже, когда становится взрослым. В.А. Солоухин считает, что человек, любящий родной край, испытывает необъяснимую тягу к миру природы, ощущает с ней неразрывную связь. Например, для того, кто вырос в тундре, нет ничего милее «однообразной заболоченной земли», которую он не готов променять ни на что другое. Невзрачное, зато родное и близкое для патриота важнее чего-то яркого и красивого, но чужого.

4,5. Пример-иллюстрация +комментарий. Эта необыкновенная способность русского человека ценить родную природу становится крепче благодаря искусству. Конкретизируя данную мысль, автор подчеркивает, что во многих произведениях изображаются самые простые приметы природного мира, но даже в обыденном можно увидеть красоту. Наблюдательность и умение в любой мелочи находить что-то прекрасное помогают творцу достучаться до сердца каждого жителя России.

7. Позиция автора. Итогом размышлений становится такая позиция В.А. Солоухина: любовь к Родине формируется благодаря любви к природе. Из тысяч примет окружающего мира складывается то общее, что русский человек любит сильнее всего на свете.

8. Моё отношение к позиции автора и обоснование моего отношения= ВЫВОД (СМ. п. 1).

Нельзя не согласиться с мнением автора. Я считаю, что только тот человек может по-настоящему понять Отечество, который с любовью и уважением относится к родной природе и культуре. Еще в XIX веке М.Ю. Лермонтов писал: «Люблю Отчизну я, но странною любовью!» Особенно милым сердцу поэта оказывается обыкновенный деревенский пейзаж. Действительно, Родину любят не за красоту; это более глубокое и сильное чувство, с которым тесно связаны такие понятия, как человечность и доброта.

ВЫВОД. Таким образом, любовь к природе – это неотъемлемая составляющая любви к Родине, обогащающая человеческую жизнь.

ВОПРОСЫ.

1. Проблема была сформулирована так:

Как зарождается в человеке чувство глубокой привязанности к родной стране?

Соответствует ли ВЫВОД этой проблеме? Есть ли ответ на поставленный вопрос?

2. Какая часть композиции сочинения пропущена? Как она могла бы выглядеть?

Краткая шпаргалка

Композиция сочинения ЕГЭ 2021

1. Проблема (=тезис)

2. 1-й пример-иллюстрация. (ТЕКСТ)

3. Комментарий (пояснение к 1-му примеру).

4. 2-й пример-иллюстрация. (ТЕКСТ)

5. Комментарий (пояснение ко 2-му примеру).

6. Смысловая связь между примерами-иллюстрациями и её анализ.

7. Позиция автора.

8. Моё отношение к позиции автора и обоснование моего отношения. СМ. п. 1-й!!! Т.е ВЫВОД из ТЕЗИСА (=проблемы), в котором надо вспомнить формулировку проблемы и ещё раз пересказать (перетолковать) её, НО ДРУГИМИ СЛОВАМИ.

Примеры, приведенные мной, показывают, что чувство любви к родине формируется у человека на протяжении всей жизни, становится более глубоким и осознанным.

Примеры, приведенные мной, показывают, что чувство любви к родине «возникает не стихийно», оно крепнет, набирает силу при созерцании неяркого обаяния родных мест и под воздействием русской литературы.

Текст ЕГЭ 2020

Академическое познание, изучение творческого созидания никогда не встанет вровень с художественным восприятием этого созидания. Великое искусство потому и зовут великим, что оно понятно для всех, по крайней мере, для большинства. Вовсе не обязательно быть докой-специалистом, чтобы читать «Войну и мир» или смотреть и слушать «Лебединое озеро». Сложностью и недоступностью формы не так уж и редко маскирует посредственный художник недостаток таланта. Это не означает, что произведения великих, гениальных художников никогда не бывают сложными и непонятными. Разница между сложностью малоталантливого и сложностью гениального художника скорей всего в том, что в первом случае сложность топчется на одном месте, она статична, во втором — она движется, самораскрывается, обнаруживая все новые возможности произведения.

Восприятие художественного образа по сути и качественно то же, что и его создание. Разница здесь, вероятно, лишь в масштабности… Несомненно, во всяком случае, то, что восприятие образа процесс также творческий. Именно это-то обстоятельство и таит в себе великую опасность культурного иждивенчества.

Под маской скромности (где уж нам, дескать?) таится обычная трусость либо обычная лень, и человек лишь пользуется созданными до него художественными ценностями, даже не пытаясь создать что-то свое. Пусть не гениальное, но свое! Пресловутый максимализм (либо стать Микеланджело, либо совсем не заниматься творчеством) никогда не содействовал благу общенародной культуры. Игнорировать собственный талант (какой бы он ни был по величине) на том основании, что есть люди способней тебя, глушить в себе творческие позывы так же безнравственно, как безнравственно заниматься саморекламой, шумно преувеличивая собственные, нередко весьма средние возможности.

«Уничижение паче гордости», — говорится в пословице. Найти свое лицо — нравственная обязанность каждого. Но к лицу ли человеку подобострастие? Растерянность перед более талантливым унижает его. Настоящий художник ждет от других обычного уважения. Ему совсем незнакомо чувство собственного превосходства. Чем больше талант, тем меньше высокомерия и гордости у его обладателя. Между величиной таланта, силой художественного образа и уровнем нравственности существует самая прямая зависимость. Стыд, совесть, целомудрие, духовная и физическая чистота, любовь к людям, превосходное знание разницы между добром и злом — все эти нравственные свойства художника отображает питаемый им художественный образ. Художественный образ не может быть создан бесстыжим, бессовестным художником, человеком с грязными руками и помыслами, с ненавистью к людям, человеком, не знающим разницы между добром и злом. Да и вообще, возможно ли подлинное творчество в неспокойном или злом состоянии? Вряд ли… Злой человек склонен более к разрушению, чем к творчеству, и нельзя путать вдохновение созидателя с геростратовским…

Подлинный художественный образ всегда нов, то есть стыдлив, словно невеста, целомудрен и чист. Свежесть его ничем не запятнана. Настоящий художник, как нам кажется, тоже стыдлив, ведь и само творчество требует уединения, тайны. Вынашивание и рождение образа не может совершаться публично, у всех на виду. Публичным, известным всем или множеству должно стать впоследствии творение художника, но отнюдь не он сам. Не потому ли гениальные творения древних русских живописцев не подписаны? Древние художники и архитекторы предпочитали остаться безвестными. Ведь значит же что-то это известное и совсем не случайное обстоятельство.

(Василий Белов)

Примеры сочинений по направлению «Надежда и отчаяние»

Сборник готовых (примерных) сочинений по направлению «Надежда и отчаяние» для итогового сочинения в 2019-2020 учебном году.

РАЗДЕЛ БУДЕТ ОБНОВЛЯТЬСЯ — сохраните в закладки!

Согласны ли вы с высказыванием Бернарда Шоу: «Тот, кто никогда не надеялся, не может отчаяться»?

Направление «Надежда и отчаяние».

(Автор сочинения – Ишкина Анна Александровна)

Как часто мы надеемся на что-то хорошее, а в итоге всё происходит совершенно наоборот? Человеку свойственно ожидать от будущего лучшего, видеть лишь положительный исход событий, закрывая глаза на возможность потерпеть неудачу. Однако в моменты, когда в нашей жизни всё-таки случается фиаско, а надежды рушатся, на смену им приходит отчаяние. Мир больше не видится в былом свете, а мечты превращаются в крах. Но значит ли это, что надежда – это всего лишь пустой звук, чувство, которое впоследствии оборачивается разочарованием? Бернард Шоу говорил: «Тот, кто никогда не надеялся, не может отчаяться». И я склонна согласиться с этим утверждением.

Для подтверждения своей точки зрения хочу привести в пример произведение М.Ю. Лермонтова «Герой нашего времени», ведь Григорий Печорин – это человек, которому чуждо такое чувство, как надежда. У него нет ни целей, ни стремлений, ни планов на жизнь, он ни о чём не мечтает и не смотрит в будущее с поднятой головой. Наоборот, Печорину скучна и однообразна реальность, и именно поэтому он, порой сам того не осознавая, разрушил жизнь ни одного человека. Он равнодушен к дальнейшим судьбам этих людей, он не стремится получить их прощение. Живя одним днём, главный герой не испытывает никаких надежд ни относительно взаимоотношений с окружающим, ни относительно своего будущего.

Повесть «Шинель» Н.В. Гоголя является ещё одним подтверждением того, что человек без огромных надежд на будущее, не может отчаяться и разочароваться в настоящем. Главный герой – Акакий Акакиевич Башмачкин живёт и наслаждается обычной тихой и размеренной жизнью. Он не мечтает о лучшей доле, он вполне доволен тем, что имеет. Единственная проблема, которая появляется у него – это пропажа шинели, любимой вещи, без которой он не может представить своё существование. Башмачкин хочет вернуть потерянную вещицу, и это по-прежнему всё, что его волнует. Он не стремится вылезти из своей раковины, не хочет мыслить шире и ставить перед собой какие-то цели. Нет, Акакию Акакиевичу комфортно в том мирке, который он создал для себя, мирке, где нет места надеждам и, как следствие, неудачам и отчаянию.

Таким образом, можно сказать, что человек, который никогда ни на что не надеялся, не мечтал о большем, действительно не может отчаяться по-настоящему, ведь отчаяние – это те самые несбывшиеся надежды и желания.

Согласны ли вы с высказыванием Александра Дюма-отца: «Вся мудрость жизни заключена в двух словах: ждать и надеяться»?, Направление: Надежда и отчаяние

(Автор сочинения – Сидорова Марина Артемовна)

Александр Дюма-отец говорил: «Вся мудрость жизни заключена в двух словах: ждать и надеяться». И я полностью согласна с этой мыслью. Ведь действительно, мы всегда чего-то ждём. Мы ждём конца рабочей недели, праздников, конца или начала года, подходящего момента… Всю свою жизнь мы проводим в надежде на что-то, и как только время к этому событию приходит, мы начинаем ожидать уже новое. Для доказательства своей позиции приведу примеры из литературы.

Одним из самых ярких произведений, раскрывающих эту тему, является повесть «Алые паруса», написанная А. Грином. Главная героиня Ассоль, будучи ещё совсем маленькой девочкой, встретила волшебника, который пророчил ей прекрасную жизнь и встречу с не менее прекрасным принцем. Ассоль искренне поверила в это предсказание. Несмотря на насмешки людей, она в течение многих лет ждала те самые алые паруса, на которых должен был появиться её избранник. Всю свою жизнь она сохраняла надежду в своей душе, не позволяя отчаянию взять над ней верх. И, к счастью, надеждам главной героини суждено было сбыться. Её избранник всё же пришел за ней и забрал с собой в дальние края.

Другим, не менее красочным примером может послужить рассказ И.А. Бунина «Господин из Сан-Франциско». Главный герой этого произведения является собирательным образом американского миллионера начала двадцатого века. Он всю свою жизнь провёл в ожидании заслуженного отпуска. Все эти года он усердно работал и откладывал деньги на долгожданное путешествие. И вот по достижении почтенного возраста наш герой решает, что достаточно заработал, и уже пора собираться с семьёй в такой желанный отпуск. Господин из Сан-Франциско жил надеждой о том, как же замечательно он отдохнёт вместе со своей семьёй в Старом Свете. Но, к сожалению, его ожидания не оправдываются. Испортилась погода, его укачало, и, в довершение ко всему, в самом начале путешествия он умирает. Неожиданно, но медленно, цепляясь за реальность. Выходит, он потратил всё своё время на ожидание того, что мог исполнить и пять, и десять лет назад.

На приведённых выше примерах можно действительно удостовериться в том, что люди большую часть своей жизни проводят в надежде, в ожидании той самой, той лучшей жизни. Только вот не всегда наши надежды воплощаются в жизнь, как это произошло с Ассоль. Наоборот. В большинстве случаев люди разочаровываются реальностью, как Господин из Сан-Франциско. И стоит откладывать свою жизнь на потом, если счастливым можно начать становиться уже сейчас? Александр Дюма-отец был прав, говоря: «Вся мудрость жизни заключена в двух словах: ждать и надеяться»

Можно ли называть отчаянием минуты, когда человеку кажется, будто рушится весь мир?

Направление: Надежда и отчаяние

(Автор сочинения –Чмель Иван Васильевич)

Как назвать то чувство, когда теряешь всё? Я думаю его можно назвать отчаянием. Отчаяние может проявится из-за разбитой любви или потери дорого человека. И такое чувство наверняка знакомо каждому, однако не каждый человек способен его преодолеть.

“Можно ли назвать отчаянием минуты, когда человеку кажется будто рушится весь мир?”-да и я считаю, что это утверждение абсолютно верно, ведь пребывая в отчаянии люди вредят своим близким, своему положению в обществе и психологическому, а также и физическому здоровью. Однако, я считаю, что в каком тяжёлом положении не находился бы человек, нужно не позволять отчаянию управлять вами и принижать вас. Отчаяние можно сравнить с зыбучими песками, то есть чем дольше вы в нём пребываете, тем тяжелее вам из него выбраться. Поэтому я считаю, что если вы прибываете в отчаянии, то выбирайтесь из него как можно скорее и выбравшись вы почувствуете себя обновленным, смотря на гнетущие вас раньше проблемы с высока.

В подтверждение моим словам приведу героя романа Пушкина «Евгений Онегин»- Татьяну. После отказа Евгения, Татьяна ещё долго не могла прийти в себя, однако спустя годы она вышла замуж. Пережив в своей жизни отчаяние Таня смогла стать мудрой и самодостаточной женщиной. Переборов тяжёлое признание, она позже сама смогла отказать Онегину, хотя до сих пор его любила в глубине души.

Также отчаянием можно назвать как бы предсмертным состоянием души. Таким примером отчаяние обладает произведение Тургенева «Отцы и Дети» со своим главным героем Базаровым. Евгений Базаров влюбился в Одинцову, но эта любовь не оказалась взаимной. И из-за этого он не мог заниматься обычными вещами и был занят только мыслями о неразделённой любви. В конце концов он совсем отчаялся и перестал дорожить своей жизнью. И однажды оперируя больного Базаров совершил оплошность и заразил себя тифом, который на то время считался неизлечимым. Будучи при смерти Евгений решил, что он смешон и его желание снести основы старого мира. Тем самым главный герой был убит отчаянием и самобичеванием быстрее, чем тифом.

Подводя итог, хотелось бы сказать, что отчаяние нельзя долго терпеть и от него нужно как можно быстрее избавиться, иначе оно избавится от вас.

Согласны ли вы с высказыванием Бернарда Шоу: «Тот, кто никогда не надеялся, не может отчаяться»? Надежда и отчаяние

(Автор сочинения – Сизова Екатерина Ивановна)

«Иногда так бывает: осознание того, что надежды нет, на самом-то деле надежду тебе и возвращает», — писала Мила Нокс. Что же она хотела этим сказать? Я думаю, писательница говорит о взаимосвязи надежды и отчаяния, когда отчаяние может дать надежду, а надежда породить отчаяние. Я считаю: тот, кто никогда не надеялся, не может отчаяться, ведь состояние крайней безысходности и ожидания благоприятного исхода всегда взаимосвязано.

В правильности моей точки зрения меня убеждает художественная литература, достаточно вспомнить роман Александра Дюмы «Черный тюльпан». Корнелиус ван Баэрле на протяжении семи лет мечтает вывести черный тюльпан, прикладывая к своей цели все свободное время. Мужчина впадает в отчаяние, когда тюремщик Грифус раздавливает луковичку тюльпана. Мы видим как отчаяние Корнелиуса появилось из-за надежды увидеть однажды черный тюльпан. Таким образом, мы можем подвести итог: именно надежда послужила отчаянием Корнелиуса, мужчина не смог бы разочароваться, если бы не лелеял мысль о выведение цветка.

Другим доказательством моих слов может послужить роман Милы Нокс «Макабр» на примере Теодора Левиану. Юноша играет в игру со Смертью, желая спасти свою семью, он идет вперед с надеждой увидеть лица дорогих ему людей. Сталкиваясь с проблемами на своём пути, парень отчаивается и понимает, что родителей ему не вернуть, но вскоре у него вновь появляется надежда и он продолжает путь. Всю историю мы видим сменяющие друг друга отчаяние и надежду в душе Теодора, что показывает взаимосвязь двух противоположностей.

Подводя итоги сказанному, можно сделать вывод: человек, что никогда не надеялся, не может отчаяться, ведь без надежды человек ничего не желает и терять ему нечего. В заключение хочется выразить желание, что надежда в наших душах всегда будет превосходить отчаяние.

Почему надежда по своей природе может быть расточительной? Направление: Надежда и отчаяние

(Автор сочинения – Раевская Евгения Алексеевна)

С давних времён надежда помогает людям справляться с жизненными трудностями, осуществлять мечты. Никто не станет отрицать, что надежда окрыляет и вдохновляет человека на преодоление препятствий на пути к счастью. Но всегда ли надежда приближает человека к заветной цели? Разве не может надежда быть по своей природе слишком расточительной? Разве не может пустая, не оправдавшая себя надежда оказаться губительной для человека? На мой взгляд, человек может надеяться и искренне верить в успех, но при этом ввиду сложившихся обстоятельств не иметь никакой возможности достичь желаемого или же не прикладывать достаточно усилий для этого. И такая надежда может оказаться не только не оправданной, но и губительной.

Приведу несколько примеров, подтверждающих мою точку зрения. В повести А.И. Куприна «Гранатовый браслет» читатель может увидеть, что надежда Желткова, полюбившего княгиню, не оправдалась и погубила его. Автор показывает, что после того, как брат и муж главной героини запретили Желткову писать письма и отправлять подарки возлюбленной, главный герой отчаялся и покончил собой. Ввиду обстоятельств, Желтков не мог жениться на Вере, а разорвав последнюю связь с ней и потеряв последнюю надежду, не сумел найти силы продолжать жить.

Другой пример пагубного влияния неоправдавшейся надежды можно найти в повести Н.В. Гоголя «Шинель». В произведении писатель обращает внимание на то, что несмотря на перенесенные невзгоды и приложенные усилия, Акакий Акакиевич в один момент потерял не только шинель, но и все надежды хоть как-то сделать лучше свою сложную и бедную жизнь, хоть немного приблизиться к счастливому и благополучному существованию.

Таким образом, надежда далеко не всегда помогает человеку достичь цели и стать счастливым. К несчастью, из-за непреодолимых и непредвиденных препятствий, или же из-за нежелания человека бороться за своё счастье до конца, надежда оказывается «расточительной», неоправданной, что может заставить человека отчаяться сильнее и сдаться.

5 лучших сочинений на тему «Надежда и отчаяние»

Надежда — продукт воображения. Отчаяние — тоже.
Отчаянию слишком живо рисуются возможные беды;
надежда — это энергия, и она побуждает ум
испробовать все способы борьбы с ними.
Т. Уайлдер

Надежда и отчаяние – две составляющие нашей жизни. Редкий человек прожил свою жизнь, не испытав этих эмоций. Мы постоянно надеемся на лучшее, верим, что завтра будет лучше, чем вчера. А в беде редко не впадаем в отчаяние. Плохо это или хорошо? Ответить на этот вопрос можно, только прожив жизнь. Как всегда помогает нам книга, благодаря произведениям литературы, мы учимся жить.

В романе «Мастер и Маргарита» М.А. Булгаков показывает, как герои переживают и надежду, и отчаяние. Мастер, написав свой роман о Пилате, ждёт признания. Его возлюбленная неоднократно обещала, более того, предрекала славу. Но всё пошло не так. Мастер, находясь в доме скорби, рассказывает Бездомному, как он постепенно терял надежду. Первые критические статьи его забавляли, он над ними смеялся. Но постепенно количество перешло в качество, и мастером овладел страх, сродни отчаянию. Октябрьской дождливой ночью он бросает роман в огонь. Впоследствии он примет самое трудное решение: откажется от своей любви к Маргарите и уйдёт в дом скорби – психиатрическую лечебницу. Его любимая – напротив, не теряет надежду до последнего, она ждёт чуда, она верит, что настанет момент, и она отыщет мастера. Когда Азазелло делает ей страшное предложение – стать королевой на балу у сатаны — она соглашается не задумываясь. И князь тьмы возвращает мастера не потерявшей надежду Маргарите.

Другая героиня русской литературы, любимая многими читателями – Наташа Ростова – центральный персонаж романа Л.Н. Толстого «Война и мир». Юная девушка вся состоит из эмоций. Её первый бал, на котором она встретила князя Болконского, связан в её сознании с надеждой. Она ждёт приглашения танцевать, и в её милой головке крутится одна мысль:

Все мы подвержены влиянию эмоций, и каждый из нас надеется и верит, почти каждый испытывает отчаяние. Подготовиться ко всем жизненным испытаниям невозможно, но надо учиться встречать трудности, не впадая в отчаяние, надеясь на себя, на свои душевные силы.

Сочинение Надежда и отчаяние

Как правило, отчаянием называют такое состояние, которое предполагает понимание полной безвыходности пагубной ситуации и отсутствие перспектив. Надежной называют состояние человека, в котором он видит для себя дальнейшие возможности и вероятность поменять ситуацию лучшим для себя способом.

Многие люди трактуют эти состояния как строго негативные и позитивные и видят в надежде нечто полезное, тогда как отчаяние считают пагубным. Нужно сказать, что сначала тут следует разграничить понимание этих терминов, к примеру, отчаяние не равно унынию, а надежда не равна здоровому оптимизму и наличию внутренней уверенности.

Итак, многие люди говорят, не нужно отчаиваться даже в самой безнадежной ситуации. Именно поэтому (такое часто показывают в кино, но, вероятно, наблюдается и в жизни порой) человеку с оторванными на поле боя ногами говорят нечто наподобие: «ты выкарабкаешься» или даже «ты еще будешь танцевать». Также примитивная религиозная надежда мне кажется чем-то подобным, способом примирить человека с неизбежной бедой, злом, дать какие-либо положительные чувства.

Совершенно очевидно, что такая надежда является ложной, и хотя дает какие-либо возможности облегчить внутренние переживания, на мой взгляд, не особенно полезна. Ведь жизнь, очевидно, не приятная прогулка по пляжу, этот факт работает для большинства людей в той или иной степени. Поэтому нужно осознать наличие самых различных феноменов в этой жизни, увидеть разнообразие человеческого опыта.

Ложная надежда и призывы не отчаиваться в свою очередь лишают человека этого опыта, фактически крадут часть его жизни и ради чего? Для каких-то приятных переживаний, для того чтобы не чувствовать боль или даже, бывает, чтобы не доставлять другим волнений.. Вероятно, в конечном итоге не много вещей в этом мире есть лицемерней, чем такая надежда.

В свою очередь отчаяние способно часто давать трезвый взгляд на ситуацию, и позволяет человеку действительно осознать положение дел и, если он достаточно сильный или ему повезло с людьми, которые могут помочь в осознании этого опыта, то даже печальные ситуации будут пройдены достойно человеческого уровня, без самообмана. Поэтому в отчаянии есть существенный потенциал, который нужно понять, хотя само переживание может быть неприятным.

В заключение хотелось бы отметить, что не следует видеть эти рассуждения однобоко, в надежде тоже много положительного, а отчаяние в неумелых руках будет приносить только пагубные итоги, тем не менее, не следует рассматривать мир примитивно и в рамках приятное/неприятное.

С примером из литературы

Надежда — это главный друг во всех невзгодах, дает силы двигаться дальше. Она дает веру в самое наилучшее. Надежда всегда утешает человека и дает ему понять, что он может многое, главное поверить в свои силы.

«Надежда — последнее, что умирает в человеке.» -цитата одного древнегреческого философа Диогена Синопского. Он ведь прав, если человек начинает терять надежду, значит он душевно умирает. А когда умирает надежда, ей на смену приходит отчаяние. Это то самое чувство, когда человек впадает в упадок, начинает терять интерес к всему тому, что так любил и верил. То самое эмоциональное состояние, при котором, вся его жизнь становиться очень скучной и неинтересной.

Тема надежды продвигается и в литературе. Наглядный этому пример прослеживается в повести А. И. Куприна «Гранатовый браслет». В ней раскрывается тема неразделенной любви. По сюжету мелкий чиновник Григорий Желтков питал очень сильное чувство любви к княжне Вере Николаевне Шейн. Он часто отправлял ей анонимные письма, подписываясь как Г. С. Ж., он очень сильно хотел, чтобы они были вместе, но из-за их разного социального статуса этому не суждено было сбыться. После того, как муж и брат пришли к нему домой, он просто попросил попрощаться с ней. Он написал ей прощальное письмо. И все это время Желтков не терял надежды, хотя знал, что их любовь невозможна. Он давно уже мог отчаяться и перестать питать эту надежду, но он все равно надеялся, до самой его смерти.

Так же о надежде можно рассказать и реальную историю. Она об одном человеке, который поехал со своей избранницей в медовый месяц и неудачно прыгнул бассейн. Врачи поставили ему очень плохой диагноз: компрессионный перелом. Больной очень долго лежал в постели, его всячески поддерживали друзья и родные, но врачи давали неутешительные прогнозы. Он верил и не сдавался. Он все таки смог встать на ноги, только вот ему потребовалось на это шесть лет. Он столько всего пошел, превозмогая боль и усталость. Я очень восхищаюсь этим человеком.

Самая важная цель человека в жизни — это не терять надежду на лучшее. Эти два примера это наглядно показывают. Подытоживая, можно сделать вывод о том, что каждый человек стоит перед важным выбором: перестать верить, погрузиться в отчаяние, разочароваться в своих возможностях и перестать совершать попытки изменить что-то в своей жизни или надеяться на лучшее или двигаться только вперед несмотря ни на что. Выбор только за вами.

3 вариант

Надежда и отчаяние, противоположные друг другу понятия. В нашей жизни, время от времени, мы встречаемся с каждым из этих явлений. Любому человеку, хочется надеяться и верить в будущее, что еще поджидают хорошие моменты, и жизнь снова заиграет веселыми, дивными красками. К сожалению, так бывает не всегда, случаются моменты, когда ты понимаешь, что никакое чудо, тебе уже не поможет, и в такие моменты наступает отчаяние. Мы встречаемся с тем и другим, исключительно в похожих условиях — когда нам плохо. Но надежда, отличается тем, что в допустимой ситуации, мы оставляем вероятность благоприятного исхода, на который очень рассчитываем.

В литературных произведениях, а в частности книгах, много жизненных примеров, олицетворяющих эти оба явления. И для аргументации данной темы мне хотелось обратиться к произведению одного зарубежного автора Сомерсета Моема, под названием « Бремя страстей человеческих ». В его романе, мы прослеживаем нелегкую судьбу юноши, по имени Филип Керри. На протяжении всей жизни, Филип терпел множество бед и невзгод. Начиная от врожденной хромоты и смерти родителей, заканчивая потере всех своих средств, к существованию.

Для примера, мне хотелось бы обратимся, именно к этому эпизоду книги, когда Филип проигрывает все свои деньги, покупая акции, на все имеющие средства. В итоге, акции падают в цене, и наш герой остается абсолютно без денег. По сути, это самый тяжелый удар в жизни героя, ко всему, его дядя отказывает в помощи, и Филип остается наедине со своей бедой. Он голодает, ему нечем платить за квартиру, пытается устроиться на работу, но все тщетно. Наш герой, находиться в полном отчаянии, и к нему начинают приходить мысли о неминуемой, голодной смерти. Автор, смог очень доступно преподнести читателю, всю безысходность ситуации. И читая эти страницы, мы в полной мере ощущаем, страх и неминуемость, страшной смерти. Но на помощь бедняге, приходит его друг, который случайно узнает о случившимся, и помогает устроиться на работу, несчастному студенту. В этот момент, Филип Керри полон надежды, что у него выпал шанс выкарабкаться из этого нелегкого положения. И он счастлив как никогда. Я считаю, что данный пример, наиболее полно отражает понятие надежды и отчаяния в самой наглядной форме.

В заключение, мне хотелось бы сказать, что надежда и отчаяние, это такие явления, которые присущи всему нашему, жизненному пути. Избежать худшего из них не получиться, так же как не повстречать что-то хорошее

Также читают:

Картинка к сочинению Надежда и отчаяние

Популярные сегодня темы

Название произведения является искаженной фразой английского поэта Бернса, измененная писателем в виде отсылки к божественному писанию, подразумевая ловцов в отношении человеческой души.

На протяжении всего жизненного пути мы постоянно стремимся к чему-либо. Задаёмся целью, к которой стремимся как к маяку, без которого легко потеряться в жизни. Очень важно осознать — в каком направлении надо двигаться.

Авторству Антона Павловича Чехова принадлежит немало прозаических произведений – произведений лаконичных и при этом глубокомысленных. В этом тексте будет проанализировано

«Старуха Изергиль» — это замечательная и поучительная история в стиле знаменитого романтизма, которая была написана ещё юным Максимом Горьким на закате девятнадцатого века (1895 год).

О. Латунский – один из антигероев романа «Мастер и Маргарита», второстепенный персонаж, не получивший подробного портрета внешности или внутренних качеств. При этом Латунский сыграл важную роль в жизни

Тематическое направление: Преступление и Наказание – вечная тема

30.09.2021 22:41:56

Автор: Арина Кулешова

Баллы по критериям К1: 1; К2: 1; К3: 0; К4: 1; К5: 1;

Итоговый балл — 4 Зачёт

Scheler

Наум, привет!

… к «дуализму» («трансцендентность», «потусторонность») Шелер относится резко отрицательно, поскольку видит в нем порождение ненавистного ресентимента. Критика дуализма ведется на всех уровнях: религиозном, этическом, антропологическом. Так, на антропологическом уровне критикуется представление (Платоново, но по происхождению орфическое) о теле как «темнице души»; ему противопоставляется понятие о теле как о «храме духа». На этическом уровне показано, как ресентимент, питаемый ненавистью к более удачливым собратьям, хочет отомстить им на том свете, а из своей нужды сделать добродетель. Ненавистный Шелеру дуализм приобретает под его пером весьма четкие архитектонические очертания: потусторонность «ресентиментного» человека — это зеркальный, вывернутый наизнанку мир, в котором он потерпел неудачу. Когда ему приходится живописать «зеркальность», МШ становится особенно красноречивым. Ввиду «архитектонической» важности этих мест, процитирую их снова: «И когда затем в этом же тоне рассуждают о воздаянии, ожидающем этих людей на «небесах» за их невзгоды, а «небеса» оказываются перевернутым земным порядком (здесь и далее подчеркнуто мною — М.Р.) («последние будут первыми»), становится ясно, что находящийся во власти ресентимента стремится переложить на Бога месть, которую он затаил против богатых и которую не в силах осуществить сам, чтобы, по крайней мере, в фантазии с помощью потустороннего механизма наказаний и воздаяний утолить ненависть, неутолимую в посюстороннем мире. (92). Для них (для «ресентиментных» христиан) «Царство Божие» не пребывает в органической, переживаемой связи с царством зримым, — когда законы ценностей и законы воздаяния, значимые и действующие уже в зримом царстве, в «Царстве Божием» находят лишь более чистое и совершенное выражение, — оно стало для них «потусторонним», чем-то, что механически противостоит «посюстороннему» (антитеза, неведомая всем живым эпохам в истории христианства) и представляет собой некую бытийную сферу, в которой знакомые тени людей и событий, движимые ресентиментом, отплясывают свой танец в ритме, обратном земному. (92). Такую «зеркальную» архитектонику я называю сотериологическим дуализмом. Почему эту идею надо зафиксировать в четком понятии? Дело в том, что дуализмов в философии хоть пруд пруди: и Декарт «дуалист» (протяженность/духовность), и манихейство «дуалистично», но что общего между картезианством и манихейством? Вот я и хочу договориться называть «зеркальную» архитектонику спасения сотериологическим дуализмом, поскольку очевидно, что «раздвоение мира» произошло в этом варианте не из-за гносеологических соображений (как у Декарта), а «спасения для». Итак, Шелер однозначно отвергает сотериологический дуализм «ресентиментного» христианства. Но что он ему противопоставляет — в смысле архитектоники? Тут его объяснения довольно двусмысленные. С одной стороны, «правильное» христианство настаивает якобы на некоем «нутряном единстве» между «зримым царством» и «Царством Божиим» (напомню: когда законы ценностей и законы воздаяния, значимые и действующие уже в зримом царстве, в «Царстве Божием» находят лишь более чистое и совершенное выражение). Если это так, то можно сказать, что у Шелера сотериологическая архитектоника приобретает характер иерархического монизма. В самом деле, монизм вовсе не обязан быть натуралистическим (как у Ницше) или однородным. Легко можно представить себе такой иерархически-многослойный монизм: над слоями «грубой» материи надстраиваются слои все более «тонкого эфира». Такой образ архитектонического конструирования не чужд грекам. Так, Гераклит, хотя и был очевидным монистом, утверждал: вокруг полно богов. Под определение «иерархический монизм» подпадает и архитектоника неоплатонизма (Плотин, Прокл). Возникает вопрос: в чем специфика Шелеровой интерпретации этой модели? Ответ, в общем-то, ясен: Шелер предлагает аксиологическую (ценностную) модель иерархии: над натуралистической («ницшеанской») «жизнью» надстраивается многослойная аксиологическая «ноосфера». Систему аксиологии Шелер разрабатывал одновременно с идеей Ресентимента; наиболее полно она изложена в работе «Формализм в этике и материальная этика ценностей». Не буду сейчас вникать в суть «дела о ценностях». Только отмечу, что Шелер строит «объективную» аксиологию, его иерархическая ценностная шкала задана раз навсегда и не подвержена субъективистским колебаниям («Есть ценностей незыблемая скала»). (На мой взгляд, эта работа не выдерживает серьезной критики и по всем статьям проигрывает классической системе «объективной аксиологии», разработанной Николаем Гартманом в его «Этике»). Если совсем коротко, идея такая. Есть три уровня ценностей. 1) Ценностный ряд приятного/неприятного 2) Ценностная модальность витального чувства (благородное/низкое) 3) Область духовных ценностей. Суть в том, что эта область независима по отношению ко всей сфере телесности, поэтому существует явная очевидность того, что мы «должны» принести жизненные ценности им в жертву («Формализм в этике». С. 326). Духовные ценности, в свою очередь, делятся на ценности прекрасного/безобразного (эстетическая сфера); справедливого/несправедливого (этическая сфера); ценности чистого познания (гносеологическая сфера). Как видишь, это методологически беспринципное подновление траченой молью «метафизики трансцендентного», которую Ницше справедливо желал выкинуть на помойку. Оценивая построение Шелера в целом, следует признать его конструкцию малооригинальной межеумочной структурой, колеблющейся между «языческим» иерархическим монизмом и «христианским» (псевдо) аксиологическим дуализмом, в рамках которого обеспечивается подчинение «ценностей жизни» «чему-то трансцендентному» (Для христианина «спасение» и «сохранение» — это прежде всего спасение и сохранение в мире, возвышающемся над жизнью и ее возможными судьбами» — «Ресентимент». С. 79).

Теперь самое время поставить вопрос: насколько убедительна Шелерова трактовка христианства? Забегая вперед, отвечу: нинасколько! У него она получается с вопиющими передержками и извращениями смысла вплоть до шиворот-навыворот. Вообще-то это насмешка над христианской теологией. Спрашивается: что делает возможным столь превратную интерпретацию? Дело в том, что в Новом Завете нет «доктрины», которую можно было бы «достать из рукава» и продемонстрировать. Можно лишь более или менее корректно интерпретировать всякие там притчи, максимы, символы и нарративы. Но если человек «зарывается» (а Шелер зарывается на всю катушку), он начинает порождать самопротиворечивые суждения. Это и происходит в книге о ресентименте. Поэтому для опровержения Шелера не обязательно углубляться в теологию — достаточно его уличить в противоречиях.

Итак, Шелер утверждает: законы…, значимые и действующие уже в зримом царстве, в «Царстве Божием» находят лишь более чистое и совершенное выражение. А раз между духовными и витальными ценностями наблюдается такой параллелизм, то христианская доктрина может якобы обосновать те же самые витальные ценности, что и имманентная «жизни» Ницшева «воля к власти». Шелер так и пишет: Но поскольку Ф.Ницше, выдвигая тезис о происхождении христианской идеи любви из ресентимента, этого (то есть метафизической сферы, «возвышающейся» над жизнью) не признает, то и мы позволим себе здесь не исходить из этого положения. Нам достаточно показать, что даже в случае принятия его посылки, согласно которой высшей ценность состоит якобы в максимуме жизни, его утверждения (что христианство ресентиментно) ошибочны» (79) То есть даже на уровне «только жизни» христианство обосновывает витальность даже лучше, чем «воля к власти». Конечно, это полная чушь. Все аргументы Шелера в этом плане не стоят выеденного яйца.

Аргумент жертвы: Но как же тогда быть… с феноменом жертвы жизни ради более высоких ценностей, чем те, которые заключает в себе сама жизнь? Ответим: есть жертва и жертва. «Языческая» жертва индивида ради сверхиндивидуальных ценностей не выходит за рамки «жизни»; это простое следствие того, что «жизнь» устроена в модусе индивидуально-родовой дихотомии, позволяющей приносить индивидуальные ценности в жертву родовым, не выходя за рамки «только жизни». А христианская жертва не усиливает «витальности», а использует ее как заклад во имя «сверхжизненных» ценностей, то есть сводит на нет.

Аргумент боязни смерти. Якобы в античные времена распространение эгоизма и боязни смерти было признаком деградирующей, больной жизни. А в эпохи наивысших подъемов витальности отношение к жизни и к ее концу было спокойно. (81) Здесь все перевернуто с головы на ноги. Ведь христианство победило не в эпоху подъема витальности, а как раз воспользовавшись деградацией античности «периода упадка». Сказать, что христианство не эгоистично и безразлично к смерти — значит, вообще ничего не понимать в христианстве (то есть не видеть, что оно ответ на вызов более высокой ступени индивидуации).

Аргумент аскезы. Тут вообще смех. Во-первых, она может иметь чисто воспитательный смысл и использоваться для подготовки народа в определенных целях, например, к войне, охоте: таков был смысл спартанского воспитания (101). Даже самые темные попы предупреждают, что Великий пост это не средство для похудания. И при чем тут спартанцы? Чувствуя, что зарапортовался, Шелер вдруг говорит: Об этом здесь вообще речь не идет. (101) Так зачем же он сам заводит об этом речь (никто за язык не тянул)? Из-за полного отсутствия аргументов. Аскетическая мораль есть не что иное, как выражение силы жизни. Это верно для языческого аскета, а аскет-христианин демонстрирует как раз возможность победить силу жизни. Когда эти ублюдочные аргументы у Шелера заканчиваются (очень быстро), он, не моргнув глазом, приходит к выводам (абсолютно верным), которые напрочь зачеркивают всю его предыдущую аргументацию. Перечитаем ключевое в этом смысле положение. Непонимание этого (важности трансцендентно-религиозной сферы) ведет к тому, что христианские ценности… соотносятся с масштабом максимального способствования жизни, с точки зрения которого — если допустить, что он верный, — они и в самом деле выглядят как ценности упадка (в биологическом смысле). (104). Цепь своих доказательств Шелер начал с того, что если даже витальные ценности Ницше принять за конечные, то и тогда христианство их обосновывает лучше, чем «воля к жизни». (См. сноску на с. 79). А тут оказывается, что по меркам жизненных ценностей христианские – упадочные. Что доказывал Ницше. И Шелер с ним в конечном итоге вынужден согласиться. Ну, и чего тогда стоит вся его предыдущая аргументация? Не стоит выеденного яйца. Что и требовалось доказать. Шелер доказал противоположное тому, что хотел доказать: он доказал, что «нересентиментное христианство» — это противоречие в терминах. Далее. Шелер вынужден признать (неоднократно), что христианство очень легко поддается трактовке в духе ресентимента. Он признает, что некоторые максимы Нового Завета (особенно в Евангелии от Луки) настолько откровенно ресентиментны, что приходится с этим смириться (Лука чего-то «недопонял»). Шелер отсылает также (на с. 53) к откровенно ресентиментной максиме ап. Павла. Итак, если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напой его: ибо, делая сие, ты соберешь ему на голову горящие уголья (!!! апофеоз истинно христианской аморальности, равного которому, думаю, нет ни в одной «священной книге» мира). Не будь побежден злом, но побеждай зло добром. (Рим. 12:20-21). Если христианство настолько «удобопревратно» (словцо Вл. Соловьева), то невольно возникает вопрос: а может быть, это не апостолы Лука и Павел «чего-то недопоняли», а их интерпретатор Макс Шелер? Кроме того, этика христианства — это «торговая» этика по принципу «ты — мне, я — тебе». Ты мне (Иисусу) — веру, я тебе (грешнику) — спасение. Если убрать этот мотив из Нового Завета, от Евангелий вообще ничего не останется. Христиане, не лишенные «здорового этического чувства» (Иисус был в этом смысле нравственно бездарным человеком), всегда это ощущали и бессознательно пытались отмазаться от «торговой» этики Иисуса. МШ сочувственно приводит знаменитую максиму Гуго из Сен-Виктора, который в сочинении «Выкуп души» сказал, что любовь, основывающаяся на Божиих благодеяниях, «подобна любви уличной девки» (86). «Не Бога надо любить за его небо и землю, а небо и землю, ибо они Божии» (86-87). Прекрасное изречение, но пантеистическое, а не дуалистическое: к христианству оно отношения не имеет.

Теперь коснемся наиважнейшего — сотериологического — аспекта шелеровской «архитектоники спасения». Попытка истолковать христианство в модусе «архитектонического монизма» обречена на провал еще и потому, что она ничего не дает в смысле спасения. Совершенно ясно, что эта архитектоническая схема никак не может сравниться со схемой «архитектонического дуализма» в модусе ‘сотериологической зеркальности’. Тот уровень индивидуации, «запросам» которого отвечает христианство, требует спасения всего человека с его памятью и телесностью («воскрешение во плоти»). Этой задаче прекрасно отвечает архитектоника «зеркальности»: «Все будет точно таким же, но в миллион раз лучше!» По сути, логика зеркальности абсолютно алогична. Конечное становится бесконечным, относительное абсолютным, но все характеристики конечности и относительности (память, телесность) должны быть сохранены. Эта схема вообще недоступна логической проработке. А для «алогического» самая подходящая среда — алогическая архитектоника дуалистической «зеркальности». Заменяя ее архитектоникой монистической ценностной иерархии, МШ ничего не добивается. Он хочет, чтобы жизнь жертвовала собой «во имя высших ценностей», по сути не веря в «воскресение во плоти», то есть не являясь христианином. Но нельзя жертвовать собой во имя тощей абстракции, каких-то там «духовных ценностей» (если ты не высоколобый чудик). Архитектоника иерархии (пусть хотя бы и ублюдочной, ценностной) не предполагает алогического «воскресения во плоти»; она предполагает, по мере восхождения по ступеням иерархии (как в «умном экстазе» неоплатоников) закономерную, логически обоснованную и заслуженную определенными аскетическеими усилиями «причастность» к бессмертной, но безличной сфере (своего рода «сверх-умную нирвану»). Если бы МШ дал себе волю в этом направлении, он легко обосновал бы и пантеизм, и аристократизм, и иерархию, и войну, и силу, и витальность, и кастовость — словом, все, что на самом деле любил. Но для этого нужно было отказаться от христианства с его неотъемлемым ‘сотериологическим дуализмом’. Сделать это Максу Шелеру было тем легче, что он совершенно не интересовался спасением в модусе «воскресения во плоти» и не верил в него. Вот почему наш мыслитель с такой легкостью отверг христианство в зрелый период своего творчества, в период написания «Положения человека в космосе» (1927), где он исповедует пантеизм и откровенный атеизм. Это и был момент истины, когда идеи «Ресентимента» подверглись полному самоопровержению. Прав был Риккерт: «Нет надобности, чтобы кто-то опровергал этого мыслителя: для этого достаточно его самого».

Всегда твой

Матвей

Матвей, привет!

Ты прав: Шелер строит «область духовных ценностей», независимую «по отношению ко всей сфере телесности», и при этом утверждает, что мы ‘должны’ принести жизненные ценности этим духовным ценностям в жертву. И эта область, вся эта «аксиологическая ноосфера», по твоему выражению, для него вовсе не «трансцендентна», а находится в «душе» (Храме Духа, Царстве Божьем и т.п.), а душа – в теле, а значит «витальность» и вообще телесность не приносятся в жертву (то приносятся, то не приносятся) «духовным ценностям» (вроде «любви»), а наоборот: иерархическая ценность «любви» есть высшее выражение витальности, ее апофеоз. В этом, де, суть христианства, и себя он числит «таким» христианином. И ты прав, конечно, что это им самим изобретенное христианство, поскольку настоящей христианской веры (в «воскрешение во плоти») в нем нет. В его изобретенной «ценностной» религии, или религии ценностей «‘спасение’ и ‘сохранение’– это прежде всего спасение и сохранение в мире, возвышающемся над жизнью и ее возможными судьбами». То есть он хочет создать спасительный мир, «возвышающийся над жизнью». Но на самом деле то, что эта «область духовных ценностей» не трансцендентна, что этот мир находится «здесь», в душе (а что такое, простите, «душа»?), или «в мыслях», создает ситуацию еще более опасную: то есть мы сами внушаем себе, что на жертвенный алтарь этих придуманных принципов мы должны приносить саму жизнь, для чего они объявляются высшей ценностью, выше жизни, а это уже ресентимент, взрывающийся революциями! Лично мне интересна именно эта ценностная «надстройка» и механизм подчинения ей самой жизни. Ведь это же в точности про «левых», которые твердят, что ценность любви, а значит и ценность «равенства прав» (враг и друг равны для тебя в своих правах) важнее жизни. А значит, врагу, которого тебе удалось повергнуть и осталось только добить (о чем говорит инстинкт жизни: враг оправится и вновь нападет), протяни руку, уравняй с собою в правах и поделись с ним не только хлебом, местом, но даже оружием. Ты при этом рискуешь жизнью? Не беда, любите врагов ваших, благотворите ненавидящих вас, благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас – высшие принципы важнее жизни. Здесь и ответ на проблему универсализма, над которой мы бились: жизненное относительно, а наджизненное, ноосфера ценностей – абсолютна, ее фомулы универсальней математических, ибо их и не надо доказывать и перепроверять, в них просто фанатично верят.

И еще: ты пишешь, что «раздвоение мира» происходит «спасения для». Но если «раздвоение мира» следствие «неудачи» в этом мире, то «спасение» в этом случае явно выглядит паническим «бегством в зазеркалье», подобное бегству психоделическому (религия – опиум и т.д.). Это всё «фантазии», сны, зарывание головы в песок, замена (замещение) действительности. А в действительности (без кавычек) нет ни «любви», ни «души», никаких «бредней». И жизнь надо не «спасать», а пытаться упорядочить. (хотел написать «сделать более удобной, «дружелюбной»», но подумал: а может, это и ведет к ее ослаблению?) Но с другой стороны «раздвоение мира» реально существует: есть мир предметов и действий (действительный) и мир мыслей, которые руководят, пусть и частично, действиями, а значит, рвутся в реальность. И у меня же со словом спасение по-прежнему связана надежда если и не на бессмертие души, то хоть на ее реальное долголетие. А «душа» по мне – это твой дырявый мешок идей и воспоминаний, который таскаешь за собой, и надо бы выбросить хлам, но этот хлам ты и есть.

Наум

P.S. А ведь в сущности сознание – это уже раздвоения мира. А раз есть «другой мир», то почему бы и не считать его справедливым, добрым, да вообще, каким хочешь. Фактически здесь этика вскакивает на подножку поезда дуализма. И тогда разница (между эллином и иудеем) только в степени «раздвоения» между мирами. Для иудея Бог хоть и не от мира сего, но он только ради него себя проявляет. А для эллина боги – манифестации этого мира, его проявления, внемирность чужда им. Их даже можно было бы считать атеистами, они атеизм и породили (что для иудея немыслимо). И получается, что и те и другие, по сути, чужды дуализму, и он порождение христианства. А где дуализм, там и ресентимент. Или как?

От Матвея:

Двинемся дальше. Ухватимся теперь конкретно за ресентимент. По ходу дела придется затронуть фрейдизм (возникающий в твоих откликах регулярно) и как-то по отношению к нему определиться. Что нелегко. Но я рад случаю это сделать.

Ясно, что в период написания рассматриваемой книги ресентимент казался Шелеру чем-то вроде отмычки. В более поздних работах (сужу только по переведенным) эта проблематика сходит на нет (хотя в «Месте человека в космосе», написанном с совершенно иных позиций, Шелер рекомендует читателю эту свою работу). Если судить только по тексту «Ресентимента», заглавное понятие трактуется крайне поверхностно и неопределенно. Даже, я бы сказал, грубо ошибочно. Создается впечатление, что для Шелера идеал «психического здоровья» — это бихевиористская цепь «стимул – реакция». Где между звеньями цепи наблюдается заминка, пауза, там-то и подстерегает зловредный ресентимент. Но «цепное» объяснение неприменимо уже по отношению к высокоорганизованным животным. Что уж тут говорить о человеке. Скорее дело обстоит противоположным образом: человека формирует как раз «заминка», «пауза», которая вклинивается между звеньями рефлекторной цепи. Означает ли это, что во всех случаях «заминки» мы имеем дело с патологическим вытеснением? Тогда самый здоровый человек был бы вообще не человеком и даже не животным, а механизмом. Из «заминки» возникают такие ценнейшие в эволюционном плане феномены, как проект, гибкость, дифференциация — в общем, факторы лучшей приспособляемости. Далее. Шелер уточняет: речь идет прежде всего о мести, причем «отложенной». Для нее характерны два фактора: 1) торможение и сдерживание непосредственного импульса; 2) обусловленный этим перенос ответной реакции на другое время («ну погоди, в другой раз»). Отложенная месть основана на бессилии. То же и с завистью. Шелер пишет: «к формированию ресентимента зависть приводит только там, где речь идет о ценностях и благах, которые по самой их природе нельзя приобрести (например, чужие экзистенциальные качества — «экзистенциальная зависть»). По-моему, в трактовке ресентимента это грубейшая ошибка. Я сформулировал бы противоположным образом: зависть приводит к формированию ресентимента только там, где речь идет о ценностях и благах, которые можно приобрести. То есть о ресентименте в строгом смысле слова можно говорить только тогда, когда цель влечения достижима. Ресентимент – это результат надлома: человек пасует перед трудностями в борьбе за какие-то достижимые цели — и «делает из нужды добродетель», то есть свой отказ от борьбы выстраивает и теоретически обосновывает (не важно, на каком «философском уровне») тем, что цель якобы недостойна («виноград зелен» – Эзоп и дедушка Крылов в басне о Лисе и винограде описали и поняли ресентимент лучше, чем Шелер). Для возникновения ресентимента необходимо, чтобы субъект «в глубине души» осознавал, что он «сдрейфил» и произвел подмену: вместо того, чтобы признаться себе: я отступил от трудно достижимой цели, потому что не был готов к борьбе и возможным лишениям», он говорит: я запросто мог бы этого достичь (цель легко достижима), но не стал этого делать, потому что эта цель противоречит моим высоким нравственным принципам. И тут мы подходим к важнейшему вопросу: так что же при ресентименте «вытесняется»? Кстати, разве не «вытеснение» изобразил Эзоп в упомянутой басне? Значит, для понимания этого процесса вовсе не обязательно «знать Фрейда». Сначала скажем, что не вытесняется. Не импульс к действию сам по себе. Не отказ от определенного действия. Импульс может быть ошибочным и отказ оправданным — хотя бы тем, что такую-то вещь «по природе нельзя приобрести»; с подобными вещами человек смиряется на каждом шагу (в терминах Фрейда, «принцип реальности» вносит коррективы в поведение, подчиняющееся «принципу удовольствия»), и при этом происходит нормальное «воспитание чувств» (а никакой не ресентимент – иначе все человечество состояло бы сплошь из невротиков). Кстати, многочисленные примеры, которые приводит сам Шелер, подтверждают, что для ресентимента нужна как раз выполнимость задачи: раб (или член касты) не подвержен ресентименту, а подвержен — член «общества смешения», где права провозглашены, но трудно осуществимы («видит око, да зуб неймет». В «ресентиментном» же случае вытесняется не влечение (что преимущественно рассматривал Фрейд), а «честный самоотчет» — лживым. Тут и зарыта собака! Для конструирования категории ресентимента следует ввести понятие инстанции самоотчета (аналог Фрейдова Супер-Эго; расчленение субъекта на Оно, Эго и Супер-Эго я считаю большим его достижением). Отдавая отчет самому себе, я тем самым как минимум раздваиваюсь на субъекта самоотчета (того, кто отчитывается) и «инстанцию» (перед которой отчитываюсь). Здесь важно отметить, что самоотчет предшествует ресентименту (я не могу солгать при самоотчете, пока его нет как сложившейся душевной институции). При этом самоотчет – это явление довольно высокого уровня душевной деятельности. Ведь это не просто «психическое явление», а хоть какое-то «теоретическое осмысление» некоего первичного психического акта. Конечно, речь идет о «практической теоретичности» (я не пишу диссертацию, а «выстраиваю проект» своего поведения). В какой бы грубой форме ни происходил самоотчет (он может ограничиться «внутренним мычанием»), тем не менее он по своему статусу «метапсихичен»: это «акт об акте» (вторичный по отношению к поступку). Если я правду осмысления своего поведения «вытеснил», утаил ее от «инстанции» и подменил ложью, я безусловно себе навредил на метапсихическом уровне. Если такого рода «вытеснение» прошло «успешно» («инстанция» ни о чем не заподозрила; а на самом деле «сделала вид, что ни о чем не подозревает), значит, подорван сам «акт самоотчета» (как институция): скомпрометирована как «инстанция» самоотчета, так и его «субъект». Исходя из этого, выстраивается «проект дальнейшего поведения в сходных ситуациях» (потому что акт самоотчета нужен как раз для «выработки проекта»), который будет неадекватным уже потому, что исходит из ложных оснований. В результате у меня сформируются «принципы» (чисто ресентиментные), которые будут тщательно меня оберегать от прямых контактов с действительностью. Я буду не решать реальные проблемы, а «задабривать жизнь». Думаю, что из приведенного анализа можно сделать, по крайней мере, два вывода. 1. Ресентимент – феномен довольно высокого, метапсихического уровня. А это значит, что в нем задействованы не только — и, главное, не столько! — психические явления типа влечений, сколько акты уровня «теоретического самоотчета». 2. При этом «вытесняется» опять же не влечение, а одна теоретическая модель – другой: правдивая, но неудобная – лживой, но «щадящей».

Здесь я подхожу наконец (благо, представился повод) к «первому блюду» (если вспомнить «самоотчет» Андрея Битова, который каждый раз добирался только до закуски), а именно, к своей теории «рациогенных эмоций». Тут я просто вынужден на ней остановиться, потому что как раз на этой почве происходит мое размежевание с Фрейдом. А размежевание с Шелером уже вторично и производно, и если выявить первое, то второе определится само собой. Так вот, как я уже сказал, у Фрейда вытесняются влечения. Должен тебе заметить, что насчет этого у меня нет особых идей, поскольку я не психолог. Ну, вытесняются и вытесняются, и шут с ними (а может, и не вытесняются). Другое дело, когда категории вытеснения Фрейд придает философский, или, как он выражается, «метапсихологический» смысл. Тут и происходит «роковое смешение». В одну кучу он сваливает и стандартное (для него) вытеснение влечений, и гораздо более сложные и тонкие случаи типа ресентимента, который я толкую как вытеснение правды ложью при самоотчете. Важно осознать колоссальное различие — почувствуйте разницу! — между вытеснением влечения (по Фрейду) и вытеснением правды ложью при самоотчете (по Рувину). Что до вытеснения влечения, то для меня, как я уже сказал, это феномен сомнительный и не слишком интересный. Если бы Фрейд четко провел его анализ и действительно ограничился рассмотрением вытеснения влечений, то никакой «философии» (и даже метапсихологии) из этого бы не вышло. Это понятие «наращивает объем» именно из-за его неопределенности. Точнее говоря, из-за того, что контрабандно (нелегально, незаконно) включает в себя и понятия типа «ресентимента по Рувину». Получается не «по Фройду» и не «по Рувину», а «по Фройдвину». Задача же заключается в том, чтобы четко эти понятия развести – иначе мы не выберемся из «вселенской смази» (из «Фройдвина»).

Здесь самое время вернуться к вопросу о границах применимости категории ресентимента. Если это и в самом деле отмычка, то она должна быть релевантной на всех уровнях, включая основополагающие (по крайней мере для меня) уровни рефлексии и индивидуации. Ключевая здесь категория индивидуации. О ней со всей определенностью можно сказать только одно: она «пострефлексивна». Но в остальном ее статус неясен. Что есть индивидуация? — Чувство? Процесс? Свойство? Я сказал бы так: это свойство обладать специфическим чувством, поддающимся процессу «снятия». Специфика этого чувства состоит в том, что оно не первично; в каком-то смысле оно искусственное – «чувство-надстройка» над «базисным» чувством. В общем-то ясно, над каким естественным чувством надстроена индивидуация, — над страхом. Ясно и то, почему оно вторичное и надстроенное: между ним и естественным чувством есть некое звено. Парадокс состоит в том, что по своей природе оно относится не к эмоциональной, а к рациональной сфере. Чтобы реагировать на свою смертность, нужно ее осознать. Чтобы ее осознать, нужно проделать основополагающую (базисную) рациональную логическую операцию. Все учебники логики начинаются с выведения силлогизма: человек смертен – Кай человек  Кай смертен. Чтобы вывести подобный силлогизм, необходимо отождествить себя с определенным родом, что невозможно без растождествления изначального индивидуально-родового единства. В сознании единство преобразуется в дихотомию, что позволяет себя отождествлять попеременно с Я, Ты и Он, а также — при определенных условиях (обеспечивающих «снятие индивидуации») — произвести синтетическое отождествление с «родовым существом» (заново обрести свою «родовую сущность»). Эти сложные материи можно развертывать сколь угодно долго. В этом вопросе нет ни общепринятых трактовок, ни устоявшейся терминологии. Но кое-что все же ясно «поверх» трактовок и терминов. Возникновению ‘индивидуации’ предшествует этап рациональных логических операций, лежащих в основе теоретического рационального мышления как такового. И если индивидуация — это, хотя бы отчасти, чувство, то чувство рациогенное, то есть порожденное, а точнее, преобразованное рациональностью; прошедшее горнило рациональности). Дело в том, что сфера рациональности, по-видимому, не может порождать чувства. Исходят они от влечений: удовлетворенные влечения порождают «позитивные» чувства, а неудовлетворенные — «негативные». В этом смысле «эмоциональная энергия» порождается только на уровне влечений. Другое дело, что эта энергия может быть затем, на более высоких, «рациональных» уровнях преобразована (рацио может «оседлать» первичные чувства, как всадник — коня). Такие преобразованные чувства, прошедшие чистилище рацио, я и предлагаю называть рациогенными. Пройдя это «силлогистическое чистилище», чувства становятся структурированными (в отличие от «слепых» влечений). А структурированные («рациогенные») чувства поддаются (в отличие от неструктурированных) снятию посредством архетипов. Потому что архетипы снятия индивидуации как раз и представляют собой структуры, «изоморфные» (хотя и «с обратным знаком») структуре рациогенных чувств. Только благодаря этому снятие индивидуации становится возможным.

Теперь попытаюсь объяснить, «для чего все это нужно». Фрейд, говоря о «вытеснении», имеет в виду прежде всего влечения – источники «слепых», неструктурированных чувств. У вытесненных влечений два пути, «положительный» и «отрицательный»: либо они «сублимируются» (порождая «все высокое и прекрасное», в том числе и культуру), либо «гниют», загнанные внутрь, порождая неврозы. При таком подходе структуру сублимации определить невозможно. Тот же Шелер в «Положении человека в космосе» пишет о теории Фрейда: в ней нет и следа ответа на вопрос: что же в человеке совершает отрицание, что вытесняет влечения и по каким различным основаниям вытесняемая энергия влечения один раз становится неврозом, а другой раз сублимируется в культуросозидающую деятельность? На этот «вопрос на засыпку» Фрейд действительно не дал — и, как я пытаюсь показать, — не мог дать внятного ответа. Возьмем понятие комплекса (хучь бы и Эдипова). У Фрейда это не что иное, как «отражение» некоего типового события, основанного на вытеснении влечений. В чем же состоит производящая культуру «сублимация»? Что обеспечивает ее успех? Фрейд объяснял это тысячу раз, каждый раз чуть по-разному, но так и не объяснил. По-видимому, трагедия «Эдип-царь» представляет собой образец такой сублимации (если не она, то что же?). Но что «делает» эта трагедия? Она изображает «типовую» ситуацию, «обнажая» вытесненные влечения (сын на наших глазах убивает отца и сходится с матерью). Это «теория отражения» плюс «срывание всех и всяческих масок». Ситуация вполне парадоксальная. Ведь культура, согласно тому же Фрейду, начинается с табу (см. «Тотем и табу»). А структурируется сообразно ситуации «до табу». По-видимому, предполагается, что зритель «разряжается», «выпускает пар» (иллюзорно и безопасно нарушая табу вместе с Эдипом), обретая новые силы для соблюдения того же табу. (так это я «вчитываю себя» во Фрейда: он не дает даже и такого объяснения). Таким образом, искусство «портретирует» ситуацию «необузданного влечения». Что же это за «сублимация» («возвышение», «возгонка») такая, если мы возвращаемся к самому «низменному»? Если «вытесненное» во что-то «сублимируется», так это в табу. Но что «возвышенного» в запрете? Тем более что Фрейд видит гораздо более действенные, чем искусство, способы укрепить запрет и подумывает о необходимости как раз его ослабить

В замечательной работе «Недовольство культурой» (1929) Фрейд формулирует дилемму: религия возникла либо из «океанического чувства» (точка зрения, высказанная его корреспондентом Роменом Ролланом), либо «из детской беспомощности и связанного с нею обожания отца». Фрейд недвусмысленно отдает предпочтение второй точке зрения. Аргументация такая: Чувство может служить источником энергии лишь в том случае, если само оно выражение какой-то сильной потребности. Мне кажется неопровержимым выведение религиозных нужд из детской беспомощности. При этом с трогательной наивностью признается, что в его личном опыте эмоции типа «океанического чувства» отсутствуют: Личный опыт не убеждает меня в том, что такие чувства первичны по своей природе. Трудно отделаться от мысли, что Фрейд был «симпатичным уродом», с той только поправкой, что уродство у него было обусловлено не столько его личной идиосинкразией, сколько всецелой «вписанностью» в позитивистскую идеологическую парадигму. Позитивизм любого толка несет на себе печать редукционизма: явления «высшего порядка» сводятся (причем без остатка) к неким «первичным данностям». Неудивительно, что Фрейд в своем опыте находит первичную данность страха и незащищенности и не находит там такой «первичной данности», как «океаническое чувство». Ведь любое чувство, по его мнению, «выводится» из потребности. Потребность в безопасности ясна и очевидна. Но на какую «первичную потребность» отвечает «океаническое чувство»? В том-то и дело, что эмоции типа «океанического чувства» (вся катартика относится к сфере переживаний подобного рода) «выводятся» не из первичных, а из «вторичных» потребностей, порожденных рациогенными чувствами типа «тоски индивидуации». Эти «вторичные» потребности нередуцируемы к первичным; по этой причине Фрейд их в упор не видит. Проблема с «океаническим чувством» усугубляется тем, что оно не просто чувство «второго уровня», но и на этом уровне оно финальное, а не отправное. «Океаническое чувство» есть финал катартического процесса (снятия индивидуации). Поскольку Фрейд вообще не видит «второго этажа» человеческой душевной жизни (при методологической установке редуцировать все к первичным потребностям), он, естественно, не видит и снятия индивидуации, и тех архетипов, которые направляют этот процесс. В своем стремлении свести все к «первичной потребности» Фрейд доходит до вопиющего курьеза. Когда он столкнулся с тем, что одно только либидо (Эрос) не способно объяснить деструктивных импульсов, он пришел к выводу о существовании другого влечения, противоположного инстинкту самосохранения, то есть «инстинкта смерти», Танатоса. Поразительна та легкость, с какой Фрейд вводит «новые первичные сущности» (даже ценой разрушения всей прежней системы), хотя принцип «бритвы Оккама», этот завет подлинно научной методологии, нас предостерегает: Не вводите новых сущностей без крайней нужды! Итак, если не видеть «второго этажа» душевной жизни (то есть рациогенной сферы) и того, что там происходит (снятия индивидуации), то какое может сформироваться представление об искусстве? Только крайне убогое, сводящееся к «выражению» первичных влечений. Но они не имеют прямого отношения к художественным архетипам. «Вещество существования» культурных архетипов – это «вторичная», рациогенная сфера эмоций. Первичные влечения выступают в произведении искусства только в качестве «носителей», «символов» вторичных чувств. Без них не удается обойтись, поскольку у «вторичной сферы» нет собственной энергетики («конь и всадник»), но в результате переживания катартического цикла эстетический субъект убеждается в «тщете» первичных влечений; они «снимаются» в первую очередь снятием индивидуации. Никаких таких процессов Фрейд, повторяю, не видит. Он убежден в том, что интенция художественной воли исчерпывается «бессознательным выражением» первичных влечений. Но какой цели служит такое «выражение»? По Фрейду, это просто баловство, отвлекающее от тягот жизни. В статье «Недовольство культурой» художество стоит в ряду таких «ценностей», как «красота, чистоплотность и порядок», но уступает им, потому что прилагает свои усилия к «иллюзорному миру». Культура предлагает в лучшем случае компенсаторный способ достичь удовлетворения. По сути (хотя Фрейд не говорит об этом прямо), это утешение для слабаков, игра в бирюльки: Писатель как играющий ребенок творит свой фантастический мир и очень серьезно к нему относится; Искусство почти всегда безобидно и благотворно, оно и не хочет быть ничем иным, кроме иллюзии. Если не считать тех немногих лиц, которые, как говорится, одержимы искусством, оно не решается ни на какие вторжения в область реального. Будучи чем-то ерундовым и не заслуживающим внимания с точки зрения собственных функций, искусство может, тем не менее, послужить для пользы науки, а именно, психоанализу (которому оно «завещает свой труп»). Дело в том, что, «выражая» влечения в столь безобидной, иллюзорной сфере, художник бессознательно обнажает свою (а тем самым и «нашу») подноготную, то есть первичные, придавленные «цензурой Сверх-Я» влечения. Анализируя произведение искусства, психоаналитик «разгребает завалы», «срывает маски» и докапывается до «нутра». Но что это за нутро? Доэстетическая реальность авторской биографии. Жан Старобинский в статье «Психоанализ и познание литературы» пишет: психоанализ дешифрует, двигаясь вспять, от настоящего к прошлому, от литературного слова к сокрытому в нем желанию, словно срывая маски. Он проходит в обратном направлении дорогу, которую уже прошел художник. Он полагает, что объяснил произведение, тогда как фактически он всего лишь вернулся к некоторым из предпосылок его возникновения. Такой метод, ограничиваясь исследованием материальной причины произведения, не принимает в расчет конечной его цели, то, что мы могли бы назвать модным словом ‘проект’. Тем самым, погружаясь в рассмотрение «скрытых глубин», мы теряем само произведение. (Старобинский. Поэзия и знание. М., 2002. С. 65). Впрочем, сам Старобинский не очень представляет себе, в чем состоит этот «проект» (не знает Рувина). У меня же вывод такой: психоанализ теряет произведение потому, что не видит «второго этажа» психики, ее рациогенной сферы; по этой причине он не видит процессов (снятия индивидуации), которые на этом «этаже» происходят (не видит «цели» и «проекта», говоря языком Старобинского); по этой же причине ему остается только «докапываться» до первичных влечений. Таким образом, для Фрейда произведение искусства не терапевтическое средство (как доктор может смириться с наличием опасного конкурента?!), а лишь симптом. Когда психоаналитик анализирует произведение, он проводит операцию, напоминающую вскрытие мертвеца. Послужить науке и терапии оно может не само по себе, не собственным воздействием, а будучи «разъясненным» специалистом (разъятым патологоанатомом).

Любопытно, что художника Фрейд характеризует в терминах, подозрительно напоминающих ‘ресентимент’ (так что твоя мысль, что «дуализм» (спасение в снах) как-то связан с ресентиментом очень эвристична, рукоплещу). По мнению Фрейда, искусство — это проявление желания (естественно, «первичного»), которое отказывается искать себе удовлетворения в реальном мире (художник — «слабак»). Желание в этом случае обращено в сферу вымысла, и Фрейд признает за искусством только власть иллюзии (как будто сфера индивидуации не реальность, хотя и специфическая). Искусство — это замещение иллюзорным объектом реального, достичь которого художник-слабак не в состоянии. Еще более любопытно, что в «Тотеме и табу» искусство сближается с магией. Идея Фрейда (собственно говоря, это «ходячая идея тогдашней этнографии, которую Фрейд интерпретирует по-своему) такова: в истории человечества выделяются три эпохи (фазы): анимистическая, религиозная и научная. Фрейд прослеживает судьбу «всемогущества мыслей» (собственно говоря, «магичности» в его понимании) во всех этих фазах. В анимистической фазе человек сам себе приписывает это могущество, в религиозной он уступил его богам, но не совсем серьезно отказался от него, потому что сохранил за собой возможность управлять богами по своему желанию разнообразными способами воздействия. В научном миросозерцании нет больше места для могущества человека, он сознался в своей слабости и в самоотречении подчинился смерти, как и всем другим естественным необходимостям (Фрейд. Тотем и табу. // «Я» и «Оно». Том 1. С. 280). В одной только области всемогущество мысли сохранилось в нашей культуре — в области искусства. В одном только искусстве еще бывает, что томимый желаниями человек создает нечто похожее на удовлетворение и что эта игра — благодаря художественной иллюзии — будит аффекты, как будто бы она представляла собой нечто реальное. С правом говорят о чарах искусства и сравнивают художника с чародеем, но это сравнение, быть может, имеет бóльшее значение, чем то, которое в него вкладывают. Искусство, несомненно, не началось как l’art pour art /искусство для искусства/; первоначально оно служило тенденциям, большей частью уже заглохшим в настоящее время. Между ними можно допустить и некоторые магические цели (там же, с. 282). Но наиболее резко мысль о подменном характере эстетического удовольствия проводится во «Введении в психоанализ». Неспособный встретиться лицом к лицу с реальностью и достичь в реальном мире того, чего он желает, художник укрывается в мире фантазмов, где он может уклоняться от активных действий. Итак, мы снова столкнулись с ресентиментом и, кажется, уже готовы ответить на вопрос о границах применимости этой категории. Напомню, в ходе предыдущего анализа я пришел к выводу, что о ресентименте можно говорить только в том случае, если препятствие, от преодоления которого «отлынивает» индивид, преодолимо. Уклонение от преодоления препятствия переживается (не обязательно осознанно) индивидом как субъективная «слабость» (а не объективная «неизбежность») и порождает чувство вины (которого не было бы, если бы препятствие было непреодолимым). Однако при самоотчете перед Инстанцией (что-то вроде Фрейдова Супер-Эго) индивид это осознание вытесняет и подменяет истину ложью («я преодолел бы препятствие, если это имело бы смысл»; «виноград зелен») и выстраивает новую «ценностную систему», призванную «подкрепить» эту ложь, «подвести под нее фундамент». Так вот, сфера индивидуации имеет дело с «непреодолимым препятствием», а именно, со смертью. При этом непреодолимость (как то, с чем имеешь дело) не случайная «акциденция», а сущностное свойство индивидуации. Поэтому, какую бы сотериологическую стратегию ни избрал индивид, ему нė из-за чего испытывать чувство вины и, соответственно, инициировать «вытеснение» (лгать перед лицом Супер-Эго). Далее. Ресентимент представляет собой результат лживого теоретического осмысления некоторого образа действий, рационализация влечений и связанных с ними поведенческих актов. Но сами влечения остаются «первичными», «естественными», «элементарными», а не рациогенными (остаются на «первом» уровне, не переходя на «второй»). Хотя они и осмысливаются (рационализируются), но рационализируется только «первый», «естественный» уровень душевной жизни. Грубо говоря, единственная рациогенная эмоция – это «метафизический ужас» («тоска бытия»). Отличие этой эмоции от «эмоций первого уровня» (которые могут быть разрешены устранением тех или иных препятствий на пути влечений) состоит в том, что он «неизбывен» (нет таких конкретных препятствий, устранение которых приведет к «разрядке»). Но, что характерно, нет и «влечения» (эмоции первого уровня), которое можно было бы «удовлетворить» (если не принимать совершенно неадекватного Фрейдова якобы первично-элементарного «влечения к смерти»). И мы поступим мудро, если употребление категории ресентимента ограничим той сферой, где она «на месте», «у себя дома»: в моральной оценке поступка. Расширяя сферу употребления этого понятия, мы обязаны иметь в виду, что оно приобретает все менее точный (все более метафорический) смысл.

Всегда твой

Матвей

Матвей, привет!

Твой психоанализ ресентимента просто блеск! Неизбежно возникает мысль, что всё – психология. То есть мышление – психология, сознание – психология. Правда, в этом случае не совсем понятно, что такое психология… Я когда-то читал книжку «Психология познания» Джерома Брунера, не то чтобы читал, так, заглядывал, но помню, что он (если я правильно понял) считает, что невозможно различить когнитивную и психологическую деятельность, и то, что мы полагаем рациональным мышлением часто (всегда) психологично. А восприятие всегда включает отбор и интерпретацию. А значит, восприятие определяется культурой: ценностями, потребностями и т.д. Воспринимая, люди уже как бы строят свой мир, а если так, то ведь на основе чего-то? Но это сложные материи, я тут «плаваю», так что вернусь к твоему письму.

Да (ты прав, а Шелер не прав), суть ресентимента в «отказе от борьбы» за труднодостижимые цели («видит око, да зуб неймет», «мы врага бы на рога бы, только шкура дорога») и в построении «теоретических обоснований» для своей трусости или бессилия, причем именно «ценностных» обоснований: цель недостойна, ее достижение противоречит моим нравственным принципам. При этом происходит вытеснение честного самоотчета (я трус и ничтожество) – лживым (я нравственный герой). Ты прояснил мне не только что такое ресентимент, но и важность этого понятия (до сих пор довольно для меня смутного), при этом раскрылась бездна смыслов, вполне «практических». Вот, например, известная нам ситуация, когда какие-то действия власти инстинктивно у тебя вызывают резко отрицательную реакцию (кого-то несправдливо осудили, засадили, даже убили), но при этом ты себе говоришь: а что я могу сделать?, и чтобы не записать себя в трусы, придумываешь всякие объяснения и оправдания, причем даже не своей трусости, а действиям властей: мы ведь точно не знаем, что произошло, а, может, не все так однозначно, а, может, пострадавший в чем-то виноват, при этом нас особенно раздражают «правдолюбцы», которые активно протестуют, и мы в раздражении обвиняем их в априорной ненависти к государству, «устоям», даже народу (особенно если это «чужаки»). Если такое отрицание правды относится к государственному режиму, да еще традиционно подавляющему, когда ты стараешься приспособить к системе свои модели поведения (ради спасения, или просто удобства), то подобный ресентимент отравляет весь народный организм с его государством, он начинает гнить. Так не только гнила и гниет Россия, и гнило христианство (тут Ницше стопудово прав), но и подгнивает любой народ и его государство, где «субъект самоотчета» привыкает врать своей Инстанции. Я имею в виду прежде всего современную левую идеологию как апофеоз ресентимента, то есть лжи самому себе и трусливого бегства от реальности. И это худший вид трусости, потому что трус «по жизни», который осознает свою трусость и еще из-за этого испытывает чувство стыда – он уже почти герой… по нонешним временам во всяком случае.

И еще. То, что ты называешь заминкой, предназначенной для отчета самому себе, по-моему, проще назвать рефлексией (я тем самым, как минимум, раздваиваюсь на субъекта самоотчета и «инстанцию», перед которой я отчитываюсь»). Как только рефлексия начинает «работать», то есть влиять на поведение человека, то уже можно говорить о рациогенной сфере, так как рефлексия – это осознание своих действий. То есть она «автоматом» создает пространство для «рациогенных» реакций, пространство «второго этажа», осмысления, осознания, речи, т.е. рефлексия как-то связана с языком, а язык есть некий мост, или лестница между двумя этажами. Идея «рациогенных эмоций» одна из твоих основных, и в этом смысле хороша метафора всадника и коня (Рацио может «оседлать» первичные чувства, как всадник — коня»). Но мне представляется, что для описания связи первичных влечений (эмоций) с рациогенными лучше подойдет образ кентавра, то есть соединения (сращивания) этих «этажей» в некий единый живой организм, где мысль, язык, речь – «продолжение» первичных чувств, форма их существования, развития, становления. И именно поэтому акт самоотчета (самосознания) не может (не должен) быть лживым, лживость в этом деле разрушает весь организм. И в этом смысле любая религия (прежде всего христианство), которая обещает «прямое» спасение, да еще в ином (потустороннем, загробном) мире, – это чистой воды ложь и ресентимент. Вообще, должен сказать, что этот самый «второй этаж» (можно назвать его культурой?) постройка с одной стороны спасительная, а с другой – очень опасная: она овладевает нашими представлениями о жизни и может повести черт знает куда: отделившись от рода-природы (став кентавром), человек уже умер, как животное, ушел с первого этажа, но еще не родился заново как существо второго этажа, замер на этой самой лестнице в небо.

Что до Фрейда, то ты замечательно его разоблачил как позитивиста: для него суть искусства в освобождении подавленных первичных эмоций (в этом, якобы, лечебный эффект искусства), и, соответственно, его «метод искусствоведения» – это психоанализ художника с целью выявить «подноготную». Он ищет «исток» произведения, но при этом теряет его цель. Для него произведение искусства не терапевтическое средство, а симптом. А цель не освободить подавленное (вторым этажом, культурой): что это дает, ведь на первом этаже, среди первичных эмоций родового человека нет страха смерти, а если и есть (на животном уровне), то его освобождение скорее подтолкнет к самоубийству. И потом индивидуацию (уход с первого этажа) нельзя отменить, повернуть, так сказать, историю вспять, ее можно только «лечить». А искусство – это игры на втором этаже, где человек хоть на время, хоть иллюзорно (в театре), через жертвоприношение (игра в смерть) переживает освобождение из кельи индивидуации и приобщение к родовому единству, очищаясь от миазмов связанного с индивидуацией ужаса смерти. В этом терапевтический эффект искусства. Человечество живет, пока оно «на таблетках» искусства.

Всегда твой

Наум