20 верасня, напярэдадні ўспаміну арханёлаў Міхала, Габрыэля і Рафала (29 верасня) мы распачынаем Навэнну да святога арханёла Міхала з біблійнымі чытаннямі. Запрашаем сачыць за навэннаю ў нашых сацыяльных сетках: Instagram, Facebook, Vk, Ok.
Штодня на пачатку набажэнства чытаюцца «Малітва аб перамозе дабра» і «Малітва аб апостальскай руплівасці».
Малітва аб перамозе дабра
Абаронца зняважаных Божых законаў, падтрымай нас у змаганні за перамогу дабра ў свеце. Сатана, непрыяцель Бога, спрадвечны праціўнік праўды і дабра здрадлівымі ілюзіямі распальвае чалавечыя жарсці, ловіць душы ў расстаўленыя пасткі і сцягвае іх на дно згубы. Колькі ж душаў жыве, не ведаючы Бога і сваіх абавязкаў адносна Яго!
С.: Святы Міхале, першы абаронца Хрыстовага Касцёла!
Н.: Маліся за нас.
Колькі людзей, нягледзячы на тое, што ведаюць Бога, грашаць недапушчальнаю абыякавасцю. Дзеці не маюць пашаны да іншага чалавека, ім не хапае паслухмянасці і нават любові да бацькоў; моладзь часта гоніцца за зманлівымі чарамі пачуццёвых задавальненняў, і ў выніку хвілінныя прыхамаці разбіваюць сем’і. Сужэнцы разыходзяцца, парушаючы дадзеныя Богу святыя абяцанні.
С.: Святы Міхале, першы абаронца Хрыстовага Касцёла!
Н.: Маліся за нас.
Злачыннасць павялічваецца; добрае імя бліжняга і чалавечае жыццё страцілі сваю вартасць. Дзеці адной Маці-Айчыны жывуць у нязгодзе. У свеце не гасне полымя войнаў. Мы ўсведамляем, што прычынаю гэтых бедаў, няшчасцяў і пара жэнняў з’яўляюцца неўтаймаваная чалавечая прагавітасць, хцівасць і пажадлівасць. А падступны дух цемры распальвае іх для таго, каб загубіць сяброў Божых.
С.: Святы Міхале, першы абаронца Хрыстовага Касцёла!
Н.: Маліся за нас.
Малітва аб апостальскай руплівасці
З-за наступстваў першароднага граху, мы маем слабую волю. Многія з нас становяцца ахвярамі ўласнай слабасці. Святы арханёле Міхале, пераможны арханёле, дапамажы нам будаваць Божае Валадарства ў штодзённым жыцці.
— Святы арханёле Міхале, павядзі за сабою дзяцей, няхай з ранняга маленства яны вучацца ад маленькага Езуса пабожнасці і паслухмянасці.
Н.: Каб разам будаваць Божае Валадарства.
— Святы арханёле Міхале, прыцягні да сябе працоўную моладзь; няхай яна мужна адбівае атакі супраць веры і сваёю пазіцыяй схіляе сваё найбліжэйшае асяроддзе да пашаны рэлігійных перакананняў.
— Святы арханёле Міхале, натхні душы дзяўчат; няхай сваёю простасцю і нявіннасцю яны ўнаследуюць цноты Найсвяцейшай Панны Марыі.
— Святы арханёле Міхале, дапамажы маладым навучэнцам, каб яны, здабываючы веды, не страцілі з поля зроку Першапрычыну сусвету.
— Святы арханёле Міхале, падтрымлі вай мужчынаў, бацькаў, каб яны кожны дзень распачыналі і заканчвалі просьбаю да Боскага Цесляра аб благаслаўленні для сваёй працы і сваёй сям’і.
— Святы арханёле Міхале, уплывай на маці, каб яны не толькі адчувалі абавязак перадаваць жыццё, але і па-Божаму выхоўвалі дзяцей і не лічылі сваю задачу выкананай, пакуль не ўбачаць іх сярод выбраных у небе.
— Святы арханёле Міхале, падбадзёр усіх, хто пакліканы да выключнага служэння Богу ў святарстве, манастве і ў свецкім жыцці, каб яны імкнуліся да асабістай святасці і ахвярна прысвячалі сябе бліжнім.
— Святы арханёле Міхале, асаблівым чынам падтрымлівай выхаваўцаў і душпастыраў, місіянераў, якія ездзяць у далёкія краіны з Добраю Навінаю, кансэкраваных асобаў, якія праводзяць жыццё там, дзе пакутуюць людзі, у шпіталях, у служэнні любові, у кляштарах, здзяйсняючы суровае пакаянне за грахі чалавецтва.
Усе мы хочам быць у Тваёй пераможнай свіце, але нас атакуюць цяжкасці, адольваюць спакусы, ілюзіі, якія злы дух памнажае вакол нас і якімі імкнецца аддаліць нас ад Бога. Аднак мы захоўваем глыбокую пашану да Божых законаў і прысвячаем сваё жыццё служэнню дзеля дабра. Святы Міхале, будзь нашаю сілаю. Барані нас у змаганні. Няхай тваё імя — баявы заклік «Хто ж як Бог!» — і твая магутная апека вядуць нас да перамогі перад тронам усемагутнага Пана. Які жыве і валадарыць на векі вечныя. Амэн.
Святы арханёле Міхале, ты пануеш у бляску неба, мужных герояў ад пастак сатаны — абараняй!
Тым, хто падае і зноў падымаецца ў няспынным жыццёвым змаганні, — дапамагай!
Ускладаючы ўсе справы на шалі Боскай справядлівасці, за нас — заступайся!
С.: Святы арханёле Міхале, барані нас у змаганні,
Н.: Каб мы ацалелі на Апошнім Судзе.
С.: Патроне паўсюднага Касцёла, прывядзі нас да аблічча Міласэрнага Айца ў святыні вечнай хвалы.
Н.: Амэн.
Першы дзень
Чытанне з Кнігі Быцця (28, 10–17)
Якуб выйшаў з Бээр-Шэбы і скіраваўся да Харана. Дайшоўшы да пэўнага месца, ён захацеў адпачыць пасля захаду сонца. Узяў адзін з камянёў, што там ляжалі, падклаў сабе пад галаву і заснуў на гэтым месцы.
І ўбачыў у сне лесвіцу, якая стаяла на зямлі і сваім верхам дасягала да неба, а таксама Анёлаў Божых, якія ўзыходзілі і сыходзілі па ёй. І вось Пан стаяў над ёю і казаў: «Я — Пан, Бог Абрагама, бацькі твайго, і Бог Ісаака. Зямлю, на якой ты ляжыш, Я дам табе і нашчадкам тваім. І тваё патомства будзе як пыл зямны; і ты пашырышся на захад і на ўсход, на поўнач і поўдзень; і благаслаўлёныя будуць у табе і ў патомстве тваім усе плямёны зямлі. Вось Я з табою і буду захоўваць цябе, куды б ты ні пайшоў, і вярну цябе на гэтую зямлю. І не пакіну цябе, пакуль не выканаю ўсяго, што абяцаў табе».
Калі Якуб прачнуўся, сказаў: «Сапраўды Пан ёсць на месцы гэтым, а я не ведаў». І з бояззю казаў: «Якое страшнае тое месца! Гэта нішто іншае, як дом Божы і брама ў неба».
Другі дзень
Чытанне Кнігі Тобія (12, 11. 15–22)
Я пакажу вам усю праўду і не затаю ад вас ніводнага слова. Я ўжо абвясціў вам і сказаў: «Гэта добра — захоўваць таямніцу караля, але пахвальна таксама адкрываць і вызнаваць Божыя справы. <…> Я — Рафал, адзін з сямі святых анёлаў, якія ўваходзяць і служаць перад абліччам славы Пана».
Яны [Тобій і яго сын] збянтэжыліся абодва і ўпалі ніцма ад страху. Тады ён сказаў ім: «Не бойцеся, супакой вам! Праслаўляйце Бога ва ўсе вякі. Бо я быў з вамі не па ўласнай прыхільнасці, але з волі Бога. Яго праслаўляйце ва ўсе дні, Яму спявайце гімны. Вы бачылі, што я нічога не еў, таму што з’явілася перад вамі бачанне. А цяпер праслаўляйце Пана на зямлі і вызнавайце Бога. Я ж узыходжу да Таго, хто мяне паслаў. Запішыце ўсё гэта, што здарылася з вамі». І ўзышоў.
Яны ўсталі, але ўжо не маглі яго бачыць. Таму праслаўлялі і спявалі гімны Богу і вызнавалі Яго за тыя вялікія справы Ягоныя, бо ім з’явіўся Божы анёл.
Трэці дзень
Чытанне Кнігі прарока Ісаі (6, 1–8)
У год смерці караля Озіі я бачыў Пана, які сядзеў на высокім і ўзнесеным троне, а канцы Ягонай шаты напаўнялі святыню. Серафімы стаялі над Ім. Кожны з іх меў па шэсць крылаў: двума закрываў кожны свой твар, і двума закрываў ногі свае, і двума лятаў.
Яны ўсклікалі адзін да аднаго, кажучы: «Святы, святы, святы, Пан Магуццяў. Уся зямля поўная хвалы Яго».
І захісталіся вушакі дзвярэй ад гэтага голасу, і дом напоўніўся дымам.
І сказаў я: «Гора мне, бо Я загінуў, таму што я чалавек з нячыстымі вуснамі і жыву сярод людзей з нячыстымі вуснамі, а вочы мае бачылі Валадара, Пана Магуццяў».
Тады падляцеў да мяне адзін з Серафімаў, а ў руцэ яго быў распалены вугаль, які ён клешчамі ўзяў з ахвярніка. Ён дакрануўся ім да вуснаў маіх і сказаў: «Вось дакранулася гэта да вуснаў тваіх, і прыбрана беззаконне тваё ад цябе, і адкуплены грэх твой».
Тады я пачуў голас Пана, які казаў: «Каго Мне паслаць? Хто пойдзе дзеля нас?» І сказаў я: «Вось я, пашлі мяне».
Чацвёрты дзень
Чытанне Кнігі Эзэхіэля (10, 1–5. 18–19)
Пан голасна ўсклінуў да вушэй маіх, кажучы: «Наблізьцеся, карнікі горада, кожны са знішчальнай зброяй у руках». І вось прыйшло шэсць мужоў з дарогі да верхняй брамы, што звернута на поўнач, і кожны меў у руцэ знішчальную зброю. Таксама адзін муж сярод іх быў апрануты ў ільняное адзенне, а на баку меў пісарскія прылады. Яны прыйшлі і спыніліся каля меднага ахвярніка. І слава Божая перанеслася з-над Херубіма, над якім была, да парога дому. Тады Пан паклікаў мужа, які быў апрануты ў ільняное адзенне і меў на баку пісарскія прылады, і сказаў яму: «Прайдзі пасярод горада, пасярод Ерузалема, і пастаў знак „ТАЎ“ на чолах людзей, якія ўздыхаюць і смуткуюць з прычыны ўсёй агіды, што творыцца ў ім».
А іншым сказаў, як пачуў я: «Ідзіце па горадзе следам за ім і забівайце, няхай не шкадуе вока ваша, і не майце літасці: старога, юнака, дзяўчыну, дзяцей і жанчын пазабівайце дашчэнту. Аднак не падступайце ні да кога, на кім убачыце знак „ТАЎ“. Пачніце з Маёй святыні».
І яны пачалі са старэйшын, што былі перад святыняй. І сказаў ім: «Зганьбіце святыню і напоўніце панадворкі забітымі. Выходзьце».
Яны выйшлі і забівалі тых, хто быў у горадзе.
Хвала Пана адышла з парога святыні і спынілася над Херубімамі. І Херубімы, падняўшы крылы свае, узвысіліся над зямлёю перада мною. Калі яны адыходзілі, калясніцы ішлі разам з імі. Яны спыніліся каля ўваходу ва ўсходнюю браму дому Пана, і хвала Бога Ізраэля была над імі. Гэта была жывая істота, якую бачыў я пад Богам Ізраэля над ракою Хабар, і я зразумеў, што гэта — Херубімы. У кожнага з чатырох было па чатыры твары, кожны меў па чатыры крылы і падабенства чалавечых рук пад сваімі крыламі. А падабенства твараў іхніх нагадвала тыя твары, што я бачыў над ракою Хабар. Кожны ішоў проста наперад.
Пяты дзень
Чытанне Кнігі прарока Даніэля (10, 12–21)
Ён сказаў мне: «Не бойся, Даніэль, бо з першага дня, калі ты сэрцам сваім імкнуўся да разумення і скарыўся перад сваім Богам, былі пачутыя твае словы, і я прыйшоў да цябе з прычыны тваіх словаў. Але анёл персідскага валадарства змагаўся са мною дваццаць адзін дзень. І вось Міхал, адзін з першых анёлаў, прыйшоў дапамагчы мне, калі я быў пакінуты там пры каралях Персіі. Я прыйшоў растлумачыць табе тое, што напаткае твой народ напрыканцы дзён, бо яшчэ пра тыя дні будзе бачанне».
Калі ён гаварыў мне гэтыя словы, я схіліў сваю галаву да зямлі і анямеў. Тады хтосьці, падобны да сыноў чалавечых, дакрануўся да маіх вуснаў, і я пра мовіў да таго, хто стаяў перада мною, кажучы: «Мой Пане! Ад гэтага бачання я напоўніўся болем і страціў сілы. Як жа гэткі слуга майго Пана можа гаварыць з такім Панам маім, калі цяпер няма ўва мне сілы і я не магу дыхаць». Ізноў да мяне дакрануўся той, які выглядаў як чалавек, і ўмацаваў мяне. Ён сказаў: «Не бойся, любы чалавек! Супакой табе! Будзь моцны, будзь дужы!»
Калі ён размаўляў са мною, я набраўся сілы і сказаў: «Гавары, мой Пане, бо Ты ўмацаваў мяне». Ён сказаў: «Ці ведаеш, чаго я прыйшоў да цябе? Але цяпер я вяртаюся, каб змагацца з анёлам Персіі. Калі я адыду, прыйдзе анёл Грэцыі. Але я абвяшчаю табе тое, што запісана ў кнізе праўды. І няма нікога, хто б падтрымаў мяне супраць іх, акрамя Міхала, анёла вашага».
Шосты дзень
Чытанне Кнігі прарока Захарыі (1, 8–17)
У гэтую ноч я бачыў: Вось нейкі вершнік быў на чырвоным кані. Ён стаяў сярод міртаў у нізіне. А за ім былі чырвоныя, каштанавыя і белыя коні. І я спытаў: «Мой Пане, што яны азначаюць?» Анёл, які размаўляў са мною, адказаў мне: «Я пакажу табе, што яны азначаюць». Тады адказаў чалавек, які стаяў сярод міртаў: «Гэта тыя, каго паслаў Пан абысці зямлю». А яны адказалі анёлу Пана, які стаяў сярод міртаў: «Мы абышлі зямлю і ўбачылі, што ўся зямля заселена і спакойная». Тады анёл Пана сказаў: «Пане Магуццяў, дакуль Ты будзеш стрымліваць міласэрнасць да Ерузалема і гарадоў Юды, на якія гневаешся ўжо семдзесят гадоў?» Пан адказаў анёлу, які размаўляў са мною, спагадлівымі словамі, словамі суцяшэння. Тады анёл, які размаўляў са мною, сказаў мне: «Абвясці, што так сказаў Пан Магуццяў: Я палаю вялікай любоўю да Ерузалема і Сіёна, але моцна гневаюся на бесклапотныя народы, якія, калі Я крыху разгневаўся, прычыніліся да зла. Таму так кажа Пан: Я вярнуся ў Ерузалем з міласэрнасцю, адбудую ў ім Маю святыню, — кажа Пан Магуццяў, — і мерны шнур будзе расцягнуты над Ерузалемам. Таму ўсклікай і кажы: Так кажа Пан Магуццяў: Зноў расквітнеюць Мае гарады, Пан зноў суцешыць Сіён і зноў выбера Ерузалем».
Сёмы дзень
Чытанне паслання да Эфесцаў (1, 16–23; 2, 1–2. 4–5)
Не перастаю дзякаваць за вас, успамінаючы вас у сваіх малітвах, каб Бог Пана нашага Езуса Хрыста, Айцец славы, даў вам Духа мудрасці і адкрыцця ў пазнанні Яго і прасвятліў вочы сэрца вашага, каб вы ведалі, у чым надзея паклікання Ягонага, якое багацце слаўнай спадчыны Ягонай для святых і якая нязмерная веліч моцы Ягонай у нас, веруючых праз дзеянне магутнай сілы Ягонай, якую Ён выявіў у Хрысце, калі ўваскрасіў Яго і пасадзіў праваруч сябе на нябёсах, вышэй за ўсялякае княжанне, і ўладу, і сілу, і панаваннне, і за ўсялякае імя, якое называецца не толькі ў гэтым веку, але і ў будучым. Усё паклаў пад ногі Ягоныя, і паставіў Яго па-над усім галавою Касцёла, які ёсць целам Ягоным, паўнатою таго, хто напаўняе ўсё ва ўсім. І вы былі мёртвымі з-за праступкаў і грахоў вашых, у якіх вы калісьці жылі згодна са звычаямі гэтага свету, па волі князя, які ўладарыць у паветры, духа, які дзейнічае цяпер у сынах непаслухмянасці. А Бог, будучы багатым на міласэрнасць, у сваёй вялікай любові палюбіў нас, і нас, мёртвых з-за грахоў, ажывіў разам з Хрыстом. Вы збаўлены ласкаю.
Восьмы дзень
Чытанне Паслання святога Юды (10–15. 20–21)
Хачу нагадаць вам, хоць вы ўсё ведаеце, што Пан вывеў народ з зямлі егіпецкай, а тых, хто не паверыў, знішчыў. Анёлаў, якія не захавалі сваёй годнасці і пакінулі сваё жыллё, Ён трымае ў вечных путах у цемры аж да вялікага суднага дня. Падобна Садома і Гамора, і навакольныя гарады, што таксама жылі ў распусце і пажадлівасці іншага цела, сталіся прыкладам пакарання вечным агнём.
Тое ж будзе і з гэтымі мройнікамі, якія апаганьваюць цела, адкідаюць Божую ўладу, зневажаюць нябесныя істоты. Нават арханёл Міхал, калі гаварыў з д’яб лам, спрачаючыся за цела Майсея, не адважыўся вынесці прысуд знявагі, але сказаў: «Няхай Пан цябе пакарае!» А гэтыя зневажаюць тое, чаго не ведаюць, а што, як неразумныя жывёлы, па прыродзе ведаюць, тым сябе знішчаюць. Але вы, умілаваныя, будуйцеся на найсвяцейшай веры вашай і маліцеся ў Духу Святым. Захоўвайце сябе ў любові Божай і чакайце міласэрнасці нашага Пана Езуса Хрыста дзеля жыцця вечнага.
Дзявяты дзень
Чытанне Кнігі Апакаліпсіса святога апостала Яна (12, 1–11)
Вялікі знак з’явіўся на небе: жанчына, апранутая ў сонца, і месяц пад яе нагамі, а над яе галавою вянок з дванаццаці зорак. Яна была цяжарная і крычала ад болю і родавых пакутаў. З’явіўся таксама другі знак на небе: вось вялікі вогненны цмок з сямю галовамі і дзесяццю рагамі, а над галавой яго сем дыядэм. Хвост ягоны змятае траціну нябесных зорак і кідае іх на зямлю. Цмок стаў перад жанчынаю, якая павінна была нарадзіць, каб пажэрці дзіця, як толькі яна народзіць. І нарадзіла яна сына, мужчыну, які будзе пасвіць усе народы жалезным кіем. Яе дзіця было забрана да Бога і да Ягонага трона. А жанчына ўцякла ў пустыню, дзе ёй было падрыхтавана месца Богам, каб яе кармілі там тысячу дзвесце шэсцьдзесят дзён.
Узнялася бітва на небе. Міхал і ягоныя анёлы змагаліся з цмокам. Ваяваў цмок і ягоныя анёлы, але не перамаглі, і не знайшлося ўжо месца для іх на небе. Таму скінуты быў вялікі цмок, змей старадаўні, называны д’яблам і сатаною. Той, які зводзіць увесь свет, быў скінуты на зямлю, і разам з ім былі скінуты ягоныя анёлы. І пачуў я моцны голас, які казаў з неба:
«Цяпер настала збаўленне і сіла,
і валадаранне Бога нашага,
і ўлада Памазаніка Ягонага,
бо скінуты абвінаваўца братоў нашых,
які дзень і ноч абвінавачваў іх
перад Богам нашым.
Яны перамаглі яго
дзякуючы крыві Баранка
і дзякуючы слову сведчання свайго».
Паводле: «Хто ж як Бог! Малітоўнік да святога арханёла Міхала і анёлаў», Мінск — Про Хрысто, 2018.
Жил когда-то один пан, да такой злой, что прямо беда: никто не мог ему угодить. Все его как огня боялись. Бывало, придет к нему кто что-нибудь попросить, а он как гаркнет: “Что скажешь?”, так от страху человек и забудет о своей просьбе.
— Ничего, паночку, все хорошо, — отвечает бедняга.
— На конюшню его, негодяя! — вопит пан. — Всыпать ему розог, чтоб больше сюда не ходил!
А по-другому этот пан с людьми говорить не умел. И люди боялись с ним заговаривать, а то скажешь что-либо не так, против шерсти, — до смерти запорет.
Однажды играл пан в карты и выиграл у соседнего пана поместье. Было это весной. Собрался пан и поехал осматривать свое новое имение. А как поехал, так и остался там на все лето: очень ему понравилось новое поместье. И верно говорят, что новое сито на гвозде висит, а старое под лавкой лежит.
Тем временем в старом поместье приключилась большая беда. “Как же, — думает приказчик, — рассказать пану о беде?” А сам ехать к нему боится. И вот надумал он послать кого-нибудь из дворовых. Да нету на то охотника: кому же хочется от пана лишние розги получать?
А был в том поместье один человек. На вид так себе, невзрачный, да зато на язык бойкий: за словом в карман не полезет. Имя у него было Степан, но все звали его просто Степка. Прослышал Степка, что приказчик ищет, кого бы послать к пану, пришел к нему и говорит:
— Пошлите меня — я с паном сумею поговорить.
Обрадовался приказчик. Дал Степке хлеба, сала, полную пригоршню медяков и отправил в путь-дорогу.
Идет Степка, медяками позвякивает, ни одной корчмы не пропустит. Долго шел он или коротко, пришел наконец в новое поместье. Хотел Степка идти прямо в панский дом, да лакей остановил его:
— Ты чего тут, бродяга, шатаешься!
И натравил на него собак.
Достал Степка из сумы кусок хлеба, кинул его собакам, те и перестали лаять. Тут Степка опять подошел к крыльцу.
— Что тебе надо? — кричит лакей. — Здесь сам пан живет!
Степка поклонился лакею и говорит:
— А паночку мой дорогой, вот мне-то и нужен сам пан. Пришел я к нему из старого поместья. Лакей немного смягчился.
— Ладно, — говорит, — я доложу о тебе пану. Но скажи мне, откуда ты знаешь, что и я пан?
— Хм! — Степка хитро кашлянул. — Вижу: ты пан, не пан, а так, полупанок, и лоб у тебя низкий, и нос слизкий, вот и видать, что лизал ты панские миски.
Разозлился лакей, схватил Степку за шиворот и давай его бить. Увидал это пан из окна и кликнул лакея к себе.
— Что это за хлоп? — спрашивает пан у лакея.
— Да какой-то бродяга из старого панского поместья, — ответил лакей и низко поклонился пану.
Пан вспомнил, что давно не бывал в старом поместье.
— Позови-ка его сюда, — велел он лакею. Побежал лакей звать Степку, а тот вынул кисет, набил трубку табаком, достал из кармана трут и кремень, взял кресало и давай высекать огонь. Высек огонь, закурил трубочку. Курит да поплевывает на чистое панское крыльцо.
— Ступай в покои, тебя пан зовет! — кричит ему лакей.
— Что его лихорадка трясет, что ли? Подождет! — отвечает Степка и покуривает себе трубочку.
— Да скорей же ты! — злится лакей. — А то пан тебя розгами засечет…
— Не засечет. Вот докурю трубку, тогда и пойду. Ждал, ждал пан Степку, не дождался. Зовет снова лакея:
— Почему хлоп не идет?
— Трубку курит.
Обозлился пан:
— Гони его сюда!
Докурил Степка трубку, выбил из нее пепел, спрятал ее за пазуху, а потом двинулся потихоньку в панские покои.
Лакей бежит впереди, отворяет Степке двери, словно пану.
Вошел Степка к пану да и закашлялся после крепкого табаку. Кашляет, а пан ждет, только глазами злобно ворочает. Откашлялся кое-как Степка и говорит:
— Добрый день, паночку!
— Что скажешь? — хмурится пан.
— Все хорошо, паночку.
— А после хорошего что?
— Да вот, паночку, прислал меня приказчик. Знаете, панский нож перочинный сломался.
— Какой нож?
— Да, видно, тот, которым пану перья чинили.
— Как же его поломали?
— Ведь говорят же, пане, что без свайки и лаптя не сплетешь. А всякий инструмент при работе портится. Так вот и с панским ножом. Хотели с гончей собаки шкуру снять — пану на сапоги, взяли ножик. А на панской гончей уж больно крепкая шкура была. Ну, ножик и сломался.
— Какой гончей? Что ты плетешь, негодяй? — закричал злой пан и хотел уже было приказать слугам, чтоб забрали Степку на конюшню розгами пороть. Но Степка продолжал рассказывать дальше:
— Панская гончая, та самая — может, пан помнит, — что вскочила когда-то в колодец, а Микитку посылали ее вытаскивать, так он там и утопился. Да та самая гончая, что пан любил брать на охоту. Кажись, ежели не ошибаюсь, пан отдал за эту собаку соседнему пану трех мужиков…
— Что ж, значит, моя лучшая гончая сдохла?
— Сдохла, пане.
— Отчего ж она сдохла?
— Да кониной объелась, ну, враз ноги и протянула.
— Какой кониной?
— Да мясом жеребца.
— Какого жеребца?
— Панского вороного жеребца, со звездочкой на лбу.
— Что ж, и он сдох?
— Сдох, пане. А жаль, хороший был жеребец.
— Ох, какое несчастье!
— Э, пане, и чего так печалиться? Уж известно: коль родится жеребенок со звездочкой на лбу, то он либо сдохнет, либо волк его задерет.
— Отчего ж жеребец пал?
— Подорвался, видно.
— А что, разве на нем работали? Загнали его, что ли?
— Да нет, пане, на нем и не ездили, он в стойле стоял.
— А что ж?
— Воду, пане, на нем возили.
— А зачем нужна была вода?
— Да люди ведь, паночку, недаром говорят, что когда тонешь, то и за соломинку хватаешься. Когда загорелся панский свинарник, то приказчик велел и на жеребце воду возить.
— Что, и свинарник разве сгорел?
— Сгорел, пане.
— Отчего ж он загорелся?
— Видать, пане, он стоял близко возле коровника, вот от него и загорелся.
— Значит, и коровник сгорел?
— Сгорел, пане, как свечка.
— Отчего ж он загорелся?
— Вот этого, паночку, я толком не знаю: то ли от сарая, то ли, может, от дома огонь перекинулся.
— О, значит и дом сгорел?
— Сгорел, пане, начисто все погорело, будто кто языком слизал.
— И вся усадьба сгорела?
— Вся, пане: чисто, гладко, хоть репу сей. Схватился пан за голову и давай причитать.
— Но отчего ж дом загорелся? — спрашивает опять пан у Степки.
— От свечей, пане.
— А зачем свечи зажигали?
— Ну как же, пане, всегда свечи зажигают, ежели кто помрет.
— А кто ж помер?
— Царство небесное, чтоб ей на том свете легко икалось, — пани померла.
— Что, что?.. Что ты говоришь?.. Пани умерла?!
— Померла, пане…
Услыхал это пан, так с кресла и повалился. А Степка закурил трубочку и пошел себе домой.
Музыкант-чародей
Жил как-то на свете музыкант. Начал он играть еще с малых лет. Пасет, бывало, волов, срежет лозину, сделает себе дудочку и как заиграет, так волы и перестанут щипать траву — насторожат уши и слушают. Птички в лесу притихнут, даже лягушки по болотам не квакают.
Поедет в ночное — там весело: хлопцы и девчата поют, шутят — известное дело, молодость. Ночь теплая, так и парит. Красота.
А тут возьмет музыкант да и заиграет на своей дудочке. Все хлопцы и девчата мигом, как по команде, утихнут. И каждому тогда кажется, будто сладость какая-то пролилась ему на сердце, какая-то неведомая сила подхватила его и несет все выше и выше — в чистое синее небо к ясным звездам.
Сидят ночные пастухи, не шелохнутся, позабыли, что болят натруженные за день руки и ноги, что голод донимает.
Сидят и слушают.
И хочется сидеть так вот всю жизнь и слушать игру музыканта.
Умолкнет дудочка. Но никто не посмеет и с места сдвинуться, чтоб не вспугнуть этого волшебного голоса, что рассыпался щекотом по лесу, по дубраве и подымается под самое небо.
Опять заиграет дудочка, но что-то печальное. И тут такая тоска-грусть всех охватит… Идут поздней порой с панщины мужики и бабы, услышат ту музыку, остановятся, заслушаются. Вот так и встает перед глазами вся ихняя жизнь — бедность и горесть, злой пан да тиун с приказчиками. И такая тоска на них нападет, что голосить хочется, как над покойником, будто сыновей в солдаты провожают.
Но вот заиграет музыкант веселое. Побросают мужики и бабы косы, грабли, вилы, подбоченятся и давай плясать.
Пляшут люди, пляшут лошади, пляшут деревья в дубраве, пляшут звезды, пляшут облака — все пляшет и веселится.
Вот такой был музыкант-чародей: что захочет, то с сердцем и сделает.
Подрос музыкант, смастерил себе скрипочку и пошел ходить по свету. Куда придет — поиграет, накормят его за это, напоят, как самого желанного гостя, да еще на дорогу дадут что-нибудь.
Долго ходил так по свету музыкант, веселил добрых людей. А злым панам без ножа сердце резал: куда ни придет он, перестают там люди панов слушаться. И стал он им поперек дороги, как кость в горле.
Надумали паны его со свету сжить. Начали подговаривать одного, другого, чтоб музыканта убить или утопить. Да не нашлося такого охотника: простые люди любили музыканта, а приказчики боялись — думали, что он волшебник.
Сговорились тогда паны с чертями. А известно: паны и черти — одной шерсти.
Идет раз музыкант по лесу, а черти наслали на него двенадцать голодных волков. Загородили они музыканту дорогу, стоят, зубами щелкают, глаза горячими угольками горят. Нету ничего у музыканта в руках, только скрипка в котомке. “Ну, — думает он, — конец мне пришел”.
Достал музыкант из котомки скрипку, чтобы еще раз поиграть перед смертью, прислонился к дереву и провел смычком по струнам.
Как живая заговорила скрипочка, пошел по лесу щекот. Замерли кусты и деревья — листик не шелохнется. А волки как стояли, разинув пасти, так и застыли.
Слушают во все уши и голод забыли.
Перестал музыкант играть, а волки, как сонные, в лес потянулись.
Пошел музыкант дальше. Солнышко уже за лес закатилося, только светится на самых макушках, будто золотыми потоками их заливает. Так тихо, что хоть мак сей.
Сел музыкант на речном берегу, достал из котомки скрипку и заиграл. Да так хорошо, что заслушались и земля, и небо. А когда заиграл полечку, все кругом пошло в пляс. Звезды носятся, как зимою метелица, тучки плавают по небу, а рыба так разгулялась, что река кипит, как вода в горшке.
Не выдержал и водяной царь — в пляс пустился. Да так разошелся, что вода залила берега; испугались черти и выскочили из речных затонов. Все злющие, зубами скрежещут, а ничего с музыкантом поделать не могут.
А музыкант видит, что водяной царь наделал людям беды — залил поля и огороды, и перестал играть, спрятал скрипку в котомку и пошел себе дальше.
Идет он, идет, вдруг подбегают к нему два панича.
— У нас нынче игрище, — говорят. — Поиграй нам, пане музыкант. Мы тебе щедро заплатим.
Подумал музыкант — ночь на дворе, ночевать-то негде, да и денег нету.
— Ладно, — говорит, — поиграю.
Привели паничи музыканта во дворец. Глядь — а там паничей и панночек хоть пруд пруди. И стоит на столе какая-то большая и глубокая миска. Паничи и панночки подбегают к ней по очереди, сунут палец в миску и мажут себе глаза.
Подошел к миске и музыкант. Намочил палец и помазал себе глаза. И только он это сделал, видит, что вовсе это не панночки и паничи, а ведьмы и черти, что он не во дворце, а в аду.
“Ага, — думает музыкант, — вот на какое игрище затащили меня паничи! Ну, ладно. Я ж вам сейчас заиграю!”
Настроил он скрипку, ударил смычком по живым струнам — и все в аду в прах разлетелось, а черти с ведьмами разбежались, кто куда.
Белорусская народная сказка «Музыкант-чародей»
Текст белорусской народной сказки «Музыкант-чародей», читать онлайн – 5 минут.
Жил когда-то на белом свете один музыкант. Не просто там какой-то музыкант, а музыкант, как говорят от Бога.
Играть он начал ещё с детства. Вот пойдёт пасти волов там или коров, скучно же. Срежет себе веточку какую, смастерит из неё дудочку и давай наигрывать. А как заиграет, все вокруг так и замирает. Коровы перестают жевать, птицы вокруг замолкают, даже неугомонные лягушки и те прекращают свои концерты.
Придется если идти в ночное, так это ещё и веселей. Много девчат да хлопцев – все поют да шутят. Шум да веселье кругом.
А вот как достанет наш музыкант свою дудочку, затянет какой переливистый мотив – так все вокруг и затихают, да поближе подходят.
И кажется, что в груди у тебя разлилась какая-то благость и тебя как будто поднимает и несёт неведомая сила прямо в чистое небо поближе к звёздам.
Вот так вот сидят ночные пастухи, слушают музыку, и совершенно забывают, как болят у них натруженные за день спины и руки, как донимает их голод. Всё забывается и становится неважным, пока льётся чудо-музыка.
Вот сменится музыка. Заиграет музыкант что-то грустное, печальное и у каждого перед глазами пронесётся вся несправедливость, трудность их житейская. Так вдруг сделается плохо и тоскливо, что прям хоть в голос вой.
А заиграет что веселое, так все побросают кто грабли, кто косы и давай выплясывать. Все пляшут – пляшут люди, пляшут кони, пляшут деревья в лесу, пляшет небо, пляшут звёзды – всё кругом пляшет и веселится!
Вот какой этот музыкант чародей. Что захочет, то и сделает с твоим сердцем своей музыкой.
Вырос наш музыкант. Сделал себе скрипку и пошёл по свету. Куда приходит, там и играет. Люди его слушают, благодарят. Накормят – напоят, да ещё с собой много чего дадут. Радуются ему простые люди, а панам он без ножа сердце режет. Как куда ни придет, поиграет, после его ухода люди панов там перестают слушаться.
Стал он панам, как кость в горле. Вот и задумали они его со свету сжить. Найти лиходея какого, чтобы или убил его, или утопил. Да только не смогли они найти такого. Простые люди любили музыканта, а приказчики его побаивались, думали, что он волшебник какой.
Тогда паны сделали уговор с чертями. Известное ведь дело, что паны и черти одной шерсти.
Так, шёл однажды музыкант через лес, а черти наслали на него двенадцать огромных голодных волков. Стоят, зубами щёлкают, глазами сверкают, пройти не дают.
«Ну, – думает он, – конец мне пришел». В руках – то нет ничего. В котомке только скрипка одна и лежит. Достал он её, чтобы перед смертью последний раз поиграть, прислонился к дереву и начал играть.
Пошёл по лесу мотив. Всё замерло, ни ветерка, ни шёпота, листик на дереве не шелохнётся. А волки, как стояли с открытыми пастями, так и стоят, слушают. Так и застыли.
Музыкант играть перестал, волки, словно сонные в лес повернулись и разошлись кто куда.
Пошёл музыкант дальше. А солнце уже к закату движется. Светит только на макушки деревьев, словно золотом их заливает. Тихо кругом. Пришёл музыкант на речной берег да заиграл весёлую полечку. Всё кругом тут же пустилось в пляс. Звёзды как снежинки в метель мечутся, облака туда-сюда снуют, рыба в реке воду вспенила.
Не удержался даже сам водяной царь. Так разошёлся, что вода стала выплёскиваться на берега да заливать поля и огороды. Черти испугались и выскочили из своих затонов на берег. Сидят, зубами со страха стучат, а с музыкантом ничего поделать не могут.
А музыкант дальше пошёл.
Подбегают к нему два панича.
– У нас праздник, – говорят. – Поиграй нам, пане музыкант. Мы тебе щедро заплатим.
Он подумал – ночь уже на дворе, ночевать негде, да и денег нет совсем.
– Хорошо, – говорит, – поиграю.
Привели они его во дворец. А там девиц и хлопцев полным- полно. И посреди зала на столе стоит какая-то большая и глубокая миска. Все гости подбегают к этой миске, окунают в неё палец и мажут себе глаза. Музыкант решил тоже себе так сделать. И как только он так сделал, стало ему сразу видно, что это не панночки и паны в танце кружатся, а это ведьмы и черти. И не хутор это вовсе, а сам ад.
«Ага, – думает музыкант, – вот на какой праздник затащили меня паничи! Ну, хорошо. Я вам сейчас заиграю!»
Достал он скрипку, ударил смычком по струнам, в аду в миг всё прахом осыпалось, а черти и ведьмы все с воем разлетелись кто куда.
Вот и сказочке конец, а кто слушал – молодец!
Белорусская сказка «Музыка-чародейник»
Белорусская сказка «Музыка-чародейник»
Жил на свете парень. Поглядеть на него, так ничем не приметный — и умом не быстрый, и в работе не ловкий, а вот на дудочке или на другом чем сыграть — великий был мастер. За то и прозвали его люди — Музыка, а про настоящее его имя, отцом-матерью данное, совсем позабыли.
Еще когда малым хлопчиком он был, пошлют его волов пасти, а он смастерит себе из лозы дудочку да так заиграет, что волы и те заслушаются, развесят уши и стоят, точно их кто околдовал.
А то пойдет Музыка в ночное. На дворе лето, ночи теплые, аж парит.
Приведут хлопцы и девки коней на луг, пляшут, смеются, песни поют.
Ведомо, молодость! Ей всегда весело!
А Музыка как заиграет на своей дудочке, все разом и притихнут. И сдается, словно какая сладость в сердце входит, словно какая сила подхватывает и несет, и несет, все выше и выше, к ясным зорькам, в чистое небо, в чистое синее широкое небо.
Сидят парни и девки тихо-претихо. Сидят и слушают. И ведь всю бы жизнь так сидели, все бы слушали, как Музыка играет!
Вот замолчит он. Никто ворохнуться не смеет, как бы только голос тот не спугнуть, что поет-рассыпается по лугам и дубравам, по земле стелется, в небе звенит. Все птахи лесные примолкнут. Уж на что лягушки болтливы, так даже они замолчат, вылезут из своего болота и сидят на кочках словно неживые.
А то вдруг заиграет Музыка протяжно, жалостливо. Заплачут тогда и лес, и дубрава, откуда ни возьмись, хмурки набегут, с неба слезы польются.
Идут мужики и бабы домой — после целого- то дня работы, — заслышат ту музыку и остановятся. И уж такая разберет их жалость, что даже мужики — старые, бородатые — и те в голос заплачут.
А Музыка тем часом возьми да и сверни от жалостливого на веселое.
Что тут сделается! Побросают все свои косы и вилы, грабли и баклаги, возьмутся за бока и давай плясать. Пляшут старики, пляшут малые дети, пляшут кони, пляшут дубравы, пляшут зорьки, пляшут хмурки — все пляшет, все смеется!
Вот какой был Музыка-чародейник! Что захочет, то с сердцем и сделает.
А когда подрос Музыка, смастерил он себе скрипку и пошел по белу свету тешить людей. Ходит он по деревням и селам, играет на своей скрипочке, и кто его ни услышит, всякий в дом к себе позовет, напоит, накормит да еще на дорогу чего-нибудь даст.
Так и жил бы себе Музыка, да на беду в тех местах чертей было видимо-невидимо. В каждом болоте водились, в каждом овражке. И никому от этой нечисти проходу не было.
Видят черти, что куда Музыка ни придет, где на своей скрипочке ни сыграет, там люди в мире живут, — и невзлюбили они его. На то ведь и черти! Им жизнь не в жизнь, если людей не перессорят. Раз как-то шел Музыка лесом, а черти его и выследили.
— Уж теперь-то, — говорят, — мы его изведем.
И наслали они на него двенадцать волков.
Вышли волки на дорогу, стоят, зубами ляскают, во все глаза на Музыку смотрят. А глаза-то у них круглые, что твои лукошки, и точно горячие уголья горят.
Остановился Музыка. Нет у него в руках ничего, чем бы от волков защититься, только скрипка в мешочке. Что тут делать? Что придумать?
Видит Музыка — пришел ему конец.
Достал он тут из мешочка свою скрипочку, чтобы напоследок еще хоть разок поиграть, прислонился к дереву и начал водить смычком по струнам. Что живая заговорила скрипка!
Притаился лес, листком не шелохнет. А волки как разинули пасти, так словно и окаменели. Стоят, слушают Музыку, а слезы из волчьих глаз сами собой текут.
Вот перестал Музыка играть, опустил свою скрипочку, к смерти приготовился. Вдруг видит: повернули волки в темный лес. Головы повесили, хвосты поджали, кто куда разбредаются.
Обрадовался Музыка. Дальше своей дорогой пошел.
Шел, шел и дошел до реки. Солнышко уже за лес закатилось, только самые верхушки своими лучами трогает, будто золотом их вызолачивает.
Больно хороший вечер! Сел Музыка на пригорке, достал свою скрипку и заиграл, да так ладно, так весело, что и небо, и вода, и земля — все в пляс пустилось.
Сам водяной не утерпел. Как начал он по дну реки скакать да разные коленца выкидывать. Забурлили, закипели ключом волны, выплеснулась река из берегов и пошла все кругом заливать.
Уже к самому лесу подступает, всю опушку затопила. А на опушке как раз черти собрались — поминки по Музыке справлять. Ну и натерпелись же они страху! Едва живые из воды повыскакивали. «Это что же за напасть такая?» — думают.
Поглядели туда-сюда, что за диво! Сидит на пригорке Музыка — целый, невредимый — и на своей скрипочке наигрывает.
— Да что же это такое! — плачут черти. — И волков он заворожил! Как же его сгубить? Житья от него нет!
А Музыка увидел, что водяной на радостях уже деревню топить хочет, и не стал больше играть. Спрятал свою скрипочку в мешочек и пошел дальше. Да не успел десяти шагов отойти, встречаются ему на дороге два паныча.
— Послушай, Музыка, — говорят ему те панычи, — сделай милость, поиграй нам на вечеринке. Уж мы тебе всего дадим, чего ни захочешь, и напоим, и накормим, и спать уложим.
Подумал, подумал Музыка: ночевать ему негде, грошей нету, и пошел с ними. Привели панычи Музыку в богатый дом. Смотрит он, а там народу видимо-невидимо.
Вот вытащил он свою скрипочку, приготовился играть.
А гостей все больше и больше набивается. И кто ни придет — сперва к столу подбежит, обмакнет палец в миску и потрет себе глаза. Чудно это Музыке. «Дай, — думает, — и я попробую».
Сунул он палец в миску и чуть только тронул глаза — такое увидел, что дух у него захватило! Панов и панночек словно и не бывало, а вокруг него снуют самые настоящие черти и ведьмы. И дом-то — вовсе не дом, а само чертово пекло! «Ну, — думает Музыка, — поиграю же я, на славу поиграю, чтобы им, чертям, жарко стало!» Начал он наигрывать на своей скрипочке. Минуты не прошло — все вихрем закружилось.
Столы-стулья вприсядку пошли, за ними окна с места сорвались, двери с петель снялись, а стены так ходуном и заходили. Да и где же устоять под такую музыку! Ни один гвоздик на месте не удержался, все пекло в Щепки разлетелось.
А черти кувырком да колесом, вприпрыжку да вприскочку разбежались кто куда.
С той поры боятся черти Музыку, больше не цепляются к нему. А он ходит себе по свету, добрых людей веселит да тешит, лихих — без ножа по сердцу режет.
Музыка-чарадзей
Музыка-чарадзей — «Беларускія народныя казкі».
Жыў некалі на свеце адзін музыка. Пачаў ён іграць яшчэ змалку. Бывала, пасучы валоў, зробіць з лазы дудачку ды як зайграе, дык валы скубці траву перастануць — натапыраць вушы ды слухаюць. У лесе птушкі прыціхнуць, нават жабы ў балоце не крумкаюць.
Музыка-чарадзей (Беларускія народныя казкі)
Паедзе на начлег — там весела: хлопцы і дзяўчаты пяюць, жартуюць — ведама, маладосць. А ноч цёплая, аж парыць. Любата.
Але вось музыка возьме ды і зайграе на сваёй дудачцы. Усе — і хлопцы і дзяўчаты — адразу, як па камандзе, суцішацца. І кожнаму ў гэты час здаецца, што быццам нейкая слодыч улілася яму ў сэрца, нейкая невядомая сіла падхапіла яго і нясе ўсё ўгору ды ўгору, — у чыстае сіняе неба, да ясных зорак.
Сядзяць начлежнікі, не зварухнуцца, забыліся, што натруджаныя за дзень рукі і ногі баляць, што голад даймае.
Сядзяць і слухаюць.
І хочацца сядзець гэтак усё жыццё і слухаць ігру музыкі.
Змоўкне дудачка. Ды ніхто не адважыцца і з месца скрануцца, каб не спужаць таго чароўнага голасу, што рассыпаўся пошчакам па лесе, па дуброве ды ўзнімаецца ў самае неба.
Зноў зайграе дудачка, ужо жаласліва. І тут такая нудота ўсіх ахопіць… Ідуць позна дамоў з паншчыны мужчыны і бабы, пачуюць музыку, спыняцца, заслухаюцца. Вось так усё іхняе жыццё перад вачыма і стаіць — бядота ды гаркота, ліхі пан ды цівун з прыганятымі. І такі іх жаль агорне, што не толькі бабы, а і мужыкі, старыя, барадатыя, плачуць, як над нябожчыкам або нібы сынкоў у салдаты праводзяць.
Але вось музыка зайграе вясёлае. Пакідаюць мужчыны і бабы косы, граблі, вілы, возьмуцца ў бокі і давай скакаць.
Скачуць людзі, скачуць коні, скачуць дрэвы ў дуброве, скачуць зоркі, скачуць хмаркі — усё скача і вяселіцца.
Такі быў той музыка-чарадзей: што захоча, тое з сэрцам зробіць.
Падрос музыка, зрабіў сабе скрыпачку ды пайшоў у свет. Куды прыйдзе — пайграе, за гэта яго накормяць, напояць, як самага лепшага госця, і яшчэ на дарогу дадуць.
Доўга хадзіў так па свеце музыка, весяліў добрых людзей, а ліхім панам без нажа сэрца рэзаў: бо куды ён ні прыйдзе, там людзі перастаюць паноў слухаць. Стаў ён ім упоперак дарогі, як костка ў горле.
Надумаліся паны са свету яго звесці. Пачалі падгаворваць аднаго, другога, каб музыку забіў ці ўтапіў. Ды не знайшлося ахвотніка: простыя людзі любілі музыку, а прыганятыя баяліся, — думалі, што ён чараўнік.
Згаварыліся тады паны з чарцямі. А ведама: паны і чэрці — аднае шэрсці.
Ідзе аднаго разу музыка лесам, а чэрці наслалі на яго дванаццаць галодных ваўкоў. Заступілі яны музыку дарогу, стаяць, зубамі ляскаюць, вочы, як распаленыя вугалі, гараць. Няма ў музыкі нічога ў руках, толькі пад пахаю скрыпка ў мяшэчку. «Ну, — думае ён, — канец мой прыйшоў».
Дастаў музыка з мяшэчка скрыпку, каб яшчэ раз перад смерцю пайграць, прыхінуўся да дрэва ды і павёў смычком па струнах.
Як жывая загаварыла скрыпка, пайшоў пошчак па лесе. Замерлі кусты і дрэвы — лістком не варухнуць. А ваўкі як стаялі з разяўленымі пашчамі, так і скамянелі. Слухаюць і пра голад забыліся.
Перастаў музыка іграць, а ваўкі, як сонныя, у лес пацягнуліся.
Пайшоў музыка далей. Сонейка ўжо за лес закацілася, толькі яшчэ свеціць на самыя верхавінкі, быццам аблівае іх пазалотаю. Ціха, як у вуху. Вельмі харошы вечар.
Сеў музыка на беразе ракі, дастаў з мяшэчка скрыпку і зайграў. Ды так прыгожа, што заслухаліся і неба, і зямля. А калі ўрэзаў полечку, дык усё вакол давай скакаць. Зоркі мітусяцца, як зімою мяцеліца, хмаркі плаваюць па небе, а рыба так узгулялася, што рака кіпіць, як вада ў гаршку.
Не вытрымаў і вадзяны цар — пусціўся ў скокі. Ды так разышоўся, што вада заліла берагі; чэрці напужаліся і павыскаквалі з рачных нетраў. Усе злосныя, зубамі скрыгочуць, а нічога музыку зрабіць не могуць.
Тым часам бачыць музыка, што вадзяны цар нарабіў людзям бяды — заліў палеткі і агароды. Перастаў ён іграць, палажыў скрыпку ў мяшэчак і пайшоў далей.
Ідзе ён ды ідзе, аж вось падбягаюць да яго два панічы.
— У нас сёння ігрышча, — кажуць. — Пайграй нам, пане музыка. Мы табе заплацім што захочаш.
Падумаў музыка — ноч на дварэ, начаваць няма дзе, ды і грошай няма.
— Добра, — кажа, — пайграю.
Прывялі панічы музыку ў палац. Бачыць ён — панічоў і паненак там хоць гаць гаці. На стале нейкая вялікая ды глыбокая міска стаіць. Панічы і паненкі па чарзе падбягаюць да яе, памочаць палец у міску і мажуць сабе вочы.
Падышоў да міскі і музыка. Памачыў палец і памазаў вочы. І толькі зрабіў так, бачыць, што гэта не паненкі і панічы, а ведзьмы і чэрці, што ён не ў палацы, а ў пекле.
«Эге ж, — думае музыка, — дык вось на якое ігрышча зацягнулі мяне панічы! Ну, добра. Я ж вам зараз пайграю!»
Наладзіў ён скрыпку, ударыў смычком па жывых струнах — і тут адразу ўсё пекла ў шчэпкі разляцелася, а чэрці з ведзьмамі разбегліся хто куды.
Музыкант-чародей: Сказка
Жил как-то на свете музыкант. Начал он играть еще с малых лет. Пасет, бывало, волов, срежет лозину, сделает себе дудочку и как заиграет, так волы и перестанут щипать траву — насторожат уши и слушают. Птички в лесу притихнут, даже лягушки по болотам не квакают.
Поедет в ночное — там весело: хлопцы и девчата поют, шутят — известное дело, молодость. Ночь теплая, так и парит. Красота.
А тут возьмет музыкант да и заиграет на своей дудочке. Все хлопцы и девчата мигом, как по команде, утихнут. И каждому тогда кажется, будто сладость какая-то пролилась ему на сердце, какая-то неведомая сила подхватила его и несет все выше и выше — в чистое синее небо к ясным звездам.
Сидят ночные пастухи, не шелохнутся, позабыли, что болят натруженные за день руки и ноги, что голод донимает.
Сидят и слушают.
И хочется сидеть так вот всю жизнь и слушать игру музыканта.
Умолкнет дудочка. Но никто не посмеет и с места сдвинуться, чтоб не вспугнуть этого волшебного голоса, что рассыпался щекотом по лесу, по дубраве и подымается под самое небо.
Опять заиграет дудочка, но что-то печальное. И тут такая тоска-грусть всех охватит… Идут поздней порой с панщины мужики и бабы, услышат ту музыку, остановятся, заслушаются. Вот так и встает перед глазами вся ихняя жизнь — бедность и горесть, злой пан да тиун с приказчиками. И такая тоска на них нападет, что голосить хочется, как над покойником, будто сыновей в солдаты провожают.
Но вот заиграет музыкант веселое. Побросают мужики и бабы косы, грабли, вилы, подбоченятся и давай плясать.
Пляшут люди, пляшут лошади, пляшут деревья в дубраве, пляшут звезды, пляшут облака — все пляшет и веселится.
Вот такой был музыкант-чародей: что захочет, то с сердцем и сделает.
Подрос музыкант, смастерил себе скрипочку и пошел ходить по свету. Куда придет — поиграет, накормят его за это, напоят, как самого желанного гостя, да еще на дорогу дадут что-нибудь.
Долго ходил так по свету музыкант, веселил добрых людей. А злым панам без ножа сердце резал: куда ни придет он, перестают там люди панов слушаться. И стал он им поперек дороги, как кость в горле.
Надумали паны его со свету сжить. Начали подговаривать одного, другого, чтоб музыканта убить или утопить. Да не нашлося такого охотника: простые люди любили музыканта, а приказчики боялись — думали, что он волшебник.
Сговорились тогда паны с чертями. А известно: паны и черти — одной шерсти.
Идет раз музыкант по лесу, а черти наслали на него двенадцать голодных волков. Загородили они музыканту дорогу, стоят, зубами щелкают, глаза горячими угольками горят. Нету ничего у музыканта в руках, только скрипка в котомке. “Ну, — думает он, — конец мне пришел”.
Достал музыкант из котомки скрипку, чтобы еще раз поиграть перед смертью, прислонился к дереву и провел смычком по струнам.
Как живая заговорила скрипочка, пошел по лесу щекот. Замерли кусты и деревья — листик не шелохнется. А волки как стояли, разинув пасти, так и застыли.
Слушают во все уши и голод забыли.
Перестал музыкант играть, а волки, как сонные, в лес потянулись.
Пошел музыкант дальше. Солнышко уже за лес закатилося, только светится на самых макушках, будто золотыми потоками их заливает. Так тихо, что хоть мак сей.
Сел музыкант на речном берегу, достал из котомки скрипку и заиграл. Да так хорошо, что заслушались и земля, и небо. А когда заиграл полечку, все кругом пошло в пляс. Звезды носятся, как зимою метелица, тучки плавают по небу, а рыба так разгулялась, что река кипит, как вода в горшке.
Не выдержал и водяной царь — в пляс пустился. Да так разошелся, что вода залила берега; испугались черти и выскочили из речных затонов. Все злющие, зубами скрежещут, а ничего с музыкантом поделать не могут.
А музыкант видит, что водяной царь наделал людям беды — залил поля и огороды, и перестал играть, спрятал скрипку в котомку и пошел себе дальше.
Идет он, идет, вдруг подбегают к нему два панича.
— У нас нынче игрище, — говорят. — Поиграй нам, пане музыкант. Мы тебе щедро заплатим.
Подумал музыкант — ночь на дворе, ночевать-то негде, да и денег нету.
— Ладно, — говорит, — поиграю.
Привели паничи музыканта во дворец. Глядь — а там паничей и панночек хоть пруд пруди. И стоит на столе какая-то большая и глубокая миска. Паничи и панночки подбегают к ней по очереди, сунут палец в миску и мажут себе глаза.
Подошел к миске и музыкант. Намочил палец и помазал себе глаза. И только он это сделал, видит, что вовсе это не панночки и паничи, а ведьмы и черти, что он не во дворце, а в аду.
“Ага, — думает музыкант, — вот на какое игрище затащили меня паничи! Ну, ладно. Я ж вам сейчас заиграю!”
Настроил он скрипку, ударил смычком по живым струнам — и все в аду в прах разлетелось, а черти с ведьмами разбежались, кто куда.
Музыкант-чародей
Жил как-то на свете музыкант. Начал он играть еще с малых лет. Пасет, бывало, волов, срежет лозину, сделает себе дудочку и как заиграет, так волы и перестанут щипать траву — насторожат уши и слушают. Птички в лесу притихнут, даже лягушки по болотам не квакают.
Поедет в ночное — там весело: хлопцы и девчата поют, шутят — известное дело, молодость. Ночь теплая, так и парит. Красота.
А тут возьмет музыкант да и заиграет на своей дудочке. Все хлопцы и девчата мигом, как по команде, утихнут. И каждому тогда кажется, будто сладость какая-то пролилась ему на сердце, какая-то неведомая сила подхватила его и несет все выше и выше — в чистое синее небо к ясным звездам.
Сидят ночные пастухи, не шелохнутся, позабыли, что болят натруженные за день руки и ноги, что голод донимает.
Сидят и слушают.
И хочется сидеть так вот всю жизнь и слушать игру музыканта.
Умолкнет дудочка. Но никто не посмеет и с места сдвинуться, чтоб не вспугнуть этого волшебного голоса, что рассыпался щекотом по лесу, по дубраве и подымается под самое небо.
Опять заиграет дудочка, но что-то печальное. И тут такая тоска-грусть всех охватит… Идут поздней порой с панщины мужики и бабы, услышат ту музыку, остановятся, заслушаются. Вот так и встает перед глазами вся ихняя жизнь — бедность и горесть, злой пан да тиун с приказчиками. И такая тоска на них нападет, что голосить хочется, как над покойником, будто сыновей в солдаты провожают.
Но вот заиграет музыкант веселое. Побросают мужики и бабы косы, грабли, вилы, подбоченятся и давай плясать.
Пляшут люди, пляшут лошади, пляшут деревья в дубраве, пляшут звезды, пляшут облака — все пляшет и веселится.
Вот такой был музыкант-чародей: что захочет, то с сердцем и сделает.
Подрос музыкант, смастерил себе скрипочку и . пошел ходить по свету. Куда придет — поиграет, накормят его за это, напоят, как самого желанного гостя, да еще на дорогу дадут что-нибудь.
Долго ходил так по свету музыкант, веселил добрых людей. А злым панам без ножа сердце резал: куда ни придет он, перестают там люди панов слушаться. И стал он им поперек дороги, как кость в горле.
Надумали паны его со свету сжить. Начали подговаривать одного, другого, чтоб музыканта убить или утопить. Да не нашлося такого охотника: простые люди любили музыканта, а приказчики боялись — думали, что он волшебник.
Сговорились тогда паны с чертями. А известно: паны и черти — одной шерсти.
Идет раз музыкант по лесу, а черти наслали на него двенадцать голодных волков. Загородили они музыканту дорогу, стоят, зубами щелкают, глаза горячими угольками горят. Нету ничего у музыканта в руках, только скрипка в котомке. “Ну, — думает он, — конец мне пришел”.
Достал музыкант из котомки скрипку, чтобы еще раз поиграть перед смертью, прислонился к дереву и провел смычком по струнам.
Как живая заговорила скрипочка, пошел по лесу щекот. Замерли кусты и деревья — листик не шелохнется. А волки как стояли, разинув пасти, так и застыли.
Слушают во все уши и голод забыли.
Перестал музыкант играть, а волки, как сонные, в лес потянулись.
Пошел музыкант дальше. Солнышко уже за лес закатилося, только светится на самых макушках, будто золотыми потоками их заливает. Так тихо, что хоть мак сей.
Сел музыкант на речном берегу, достал из котомки скрипку и заиграл. Да так хорошо, что заслушались и земля, и небо. А когда заиграл полечку, все кругом пошло в пляс. Звезды носятся, как зимою метелица, тучки плавают по небу, а рыба так разгулялась, что река кипит, как вода в горшке.
Не выдержал и водяной царь — в пляс пустился. Да так разошелся, что вода залила берега; испугались черти и выскочили из речных затонов. Все злющие, зубами скрежещут, а ничего с музыкантом поделать не могут.
А музыкант видит, что водяной царь наделал людям беды — залил поля и огороды, и перестал играть, спрятал скрипку в котомку и пошел себе дальше.
Идет он, идет, вдруг подбегают к нему два панича.
— У нас нынче игрище, — говорят. — Поиграй нам, пане музыкант. Мы тебе щедро заплатим.
Подумал музыкант — ночь на дворе, ночевать-то негде, да и денег нету.
— Ладно, — говорит, — поиграю.
Привели паничи музыканта во дворец. Глядь — а там паничей и панночек хоть пруд пруди. И стоит на столе какая-то большая и глубокая миска. Паничи и панночки подбегают к ней по очереди, сунут палец в миску и мажут себе глаза.
Подошел к миске и музыкант. Намочил палец и помазал себе глаза. И только он это сделал, видит, что вовсе это не панночки и паничи, а ведьмы и черти, что он не во дворце, а в аду.
“Ага, — думает музыкант, — вот на какое игрище затащили меня паничи! Ну, ладно. Я ж вам сейчас заиграю!”
Настроил он скрипку, ударил смычком по живым струнам — и все в аду в прах разлетелось, а черти с ведьмами разбежались кто куда.
Музыка-чародейник — белорусская народная сказка, читать детям онлайн
Жил на свете парень. Поглядеть на него, так ничем не приметный да и умом не быстрый, и в работе не ловкий, а вот на дудочке или на чем другом сыграть – великий был мастер. За то и прозвали его люди – Музыка, а про настоящее его имя, отцом-матерью данное, совсем позабыли.
Еще когда малым хлопчиком он был, пошлют его волов пасти, а он смастерит себе из лозы дудочку да так заиграет, что волы и те заслушаются – развесят уши и стоят, точно их кто околдовал.
А то пойдёт Музыка в ночное. На дворе лето, ночи теплые, парит. И сдается, словно какая сила подхватывает – и несёт, всё выше и выше, к ясным зорькам, в чистое синее широкое небо.
Сидят и слушают парни и девки тихо-претихо. И ведь всю бы жизнь так сидели, всё бы слушали, как Музыка играет!
Вот замолчит он. Никто ворохнуться не смеет. Как бы только голос тот не спугнуть, что поет, рассыпается по лугам и дубравам, по земле стелется, в небе звенит. Все птахи лесные примолкнут. Уж на что лягушки болтливы, так даже они замолчат, вылезут из своего болота и сидят на кочках, словно неживые.
А то вдруг заиграет Музыка протяжно, жалостливо. Заплачут тогда и лес, и дубрава, откуда ни возьмись, тучки набегут, с неба слезы польются. Идут мужики и бабы домой – после целого-то дня работы, – заслышат ту музыку и остановятся. И уж такая разберет их жалость, что даже мужики – старые, бородатые, – и те в голос заплачут, будто плакальщицы над покойником.
А Музыка тем часом возьми да сверни от жалостливого на веселое. Что тут сделается! Побросают все свои косы и вилы, грабли и баклаги, возьмутся за бока и давай плясать. Пляшут старики, пляшут кони, пляшут дубравы, пляшут зорьки, пляшут тучки – все пляшет, все смеется! Вот такой был Музыка-чародейник! Что захочет, то с сердцем и сделает.
А когда подрос Музыка, смастерил он себе скрипку и пошел бродить по белу свету, тешить людей. Ходит он по деревням и селам, играет на своей скрипочке, и кто его услышит, всякий в дом к себе позовет, напоит, накормит да ешё на дорогу что-нибудь даст.
Так и жил бы себе Музыка, да на беду в тex местах чертей было видимо-невидимо. В каждом болоте водились, в каждом овражке. И никому от этой нечисти проходу не было. Видят черти, что куда Музыка ни придет, где па своей скрипочке ни сыграет, там люди в мире живут, – и невзлюбили они его. На то ведь и черти! Им жизнь не в жизнь, если людей не перессорят.
Вот как-то шёл Музыка лесом, а черти его и выследили.
– Уж теперь-то, – говорят, – мы его изведем. – И наслали на него двенадцать волков. А глаза-то у 1шх круглые, что твои лукошки, и точно горячие уголья горят.
Остановился Музыка. Нет у него в руках ничего, чем бы от волков защититься, только скрипка в мешочке. Что тут делать? Что придумать? Видит Музыка – пришел ему конец. Достал он тут из мешочка свою скрипочку, чтобы напоследок ещё хоть разок поиграть, прислонился к дереву и начал водить смычком по струнам. Что живая заговорила скрипка! Притаился лес, листком не шелохнет. А волки, как разинули пасти, так словно и окаменели. Стоят, слушают Музыку, а слезы из волчьих глаз сами собой текут.
Вот перестал Музыка играть, опустил свою скрипочку, к смерти приготовился. Вдруг видит: повернули волки в темный лес. Головы повесили. Хвосты поджали, кто куда разбредаются. Обрадовался Музыка. Дальше своей дорогой пошел. Шел-шел и дошел до реки. Солнышко уже закатилось, только самые верхушки своими лучами трогает, будто золотом их вызолачивает. Больно хороший вечер! Сел Музыка на пригорке, достал свою скрипочку и заиграл, да так ладно, так весело, что и небо, и вода, и земля – все в пляс пустилось. Сам водяной не утерпел. Как начал он по дну реки скакать да разные коленца выкидывать! Забурлили, закипели ключом волны, выплеснулась река из берегов и пошла все кругом заливать. Вот уже к самому лесу подступает, всю опушку затопила. А на опушке как раз черти собрались – поминки по Музыке справлять. Ну и натерпелись же они страху! Едва живые из воды повыскакивали.
«Это что за напасть такая?» – думают. Поглядели туда-сюда, что за диво! Сидит на пригорке Музыка целый, невредимый и на своей скрипочке наигрывает.
– Да что же это такое? – плачут черти. – И волков он заворожил! Как же его сгубить? Житья от него нет!
А Музыка увидел, что водяной на радостях уже деревню топить хочет, и не стал больше играть. Спрятал свою скрипочку в мешочек и пошел дальше. Да не успел десяти шагов отойти, встречаются ему на дороге два паныча.
– Послушай, Музыка, – говорят ему те панычи, – сделай милость, поиграй нам на вечеринке. Уж мы тебе всего дадим, чего ни захочешь, и напоим, и накормим, и спать уложим.
Подумал, подумал Музыка – ночевать ему негде, грошей нету, и пошел с ними. Привели панычи Музыку в богатый дом.
Смотрит он, а там народу видимо-невидимо. Вытащил Музыка свою скрипочку, приготовился играть. А гостей все больше и больше набивается. И кто ни придет – сперва к столу подбежит, обмакнет палец в миску и потрет себе глаза. Чудно Музыке. «Дай, – думает, – и я попробую». Сунул он палец в миску и чуть тронул глаза, такое увидел, что дух у него захватило. Панов и панночек словно и не было, а вокруг него снуют самые настоящие черти и ведьмы. И дом-то вовсе не дом, а само чертово пекло!
«Ну, – думает Музыка, – поиграю же я, на славу поиграю, чтобы им, чертям, жарко стало!»
Начал он наигрывать на своей скрипочке. Минуты не прошло – все вихрем закружилось. Столы-стулья вприсядку пошли, за ними окна с места сорвались, двери с петель снялись, а стены так ходуном и заходили. Да и где же устоять под такую музыку! Ни один гвоздик на месте не удержался, все пекло в щепки разлетелось.
А черти – кувырком да колесом, вприпрыжку да вприскочку -разбежались кто куда. С той поры боятся черти Музыку, больше не цепляются к нему. А он ходит себе по свету, добрых людей веселит да тешит, лихих – без ножа по сердцу режет.